Я шёл к парковке, и вечерний воздух — тёплый, липкий — налипал на кожу, но никак не остужал голову. Наоборот — мысли разогревались с каждой секундой, плавились в черепной коробке, текли горячим свинцом по венам.

Шаги отдавались в висках. Туфли стучали по асфальту — чётко, резко, как отсчёт времени. Моего времени, которое утекало сквозь пальцы вместе с ней.

Весь день прошёл как в тумане. Встречи, совещания, звонки — всё на автомате, тело работало, а мозг был занят другим. Где-то там, в запасниках сознания, крутилась одна и та же плёнка: её сообщения, её фото, её трусики в моём кармане. Я трогал их через ткань брюк каждые пять минут — проверял, на месте ли. Дурак. Как наркоман щупает заначку.

И Лиза. Эта ледяная секретарша с попой, от которой у меня чуть крышу не снесло. Она стояла перед глазами весь день — как вкопанная, в той самой позе, наклонившись над фикусом. Я видел это даже когда закрывал глаза. Даже когда подписывал бумаги. Даже когда разговаривал с поставщиками. Сука,недотрах что ли.

Блядь. Ну как моя сучка держится? Как можно так играть, так дразнить, так заводить — и при этом оставаться невидимой?

Моя же подчинённая. Сотрудница. Сидит где-то в этом здании, строчит мне по ночам «хозяин» и «папочка», а днём делает вид, что ничего не было. Что мы чужие. Что между нами только какой нибудь отчёт о продажах или график отпусков.

Вот же… ни стыда, ни совести. Ни потрахаться, блядь, нормально не даёт.

Я дошёл до машины. Рука легла на ручку двери, но я не открыл. Прислонился лбом к прохладному металлу крыши, закрыл глаза. Стоял так посреди пустой парковки, под фонарём, который гудел и привлекал мошкару. Мелкие мошки бились в стекло, лезли в глаза, в рот — я не замечал.

В кармане жгло. Трусики. Я уже не мог без них — вытаскивал каждые пять минут, гладил, сжимал. Как маньяк свой трофей. Как зверь, который нашёл след и не может успокоиться, пока не догонит.

Сел в машину. Салон встретил запахом кожи и пластика, нагретого за день. Я откинулся на сиденье, провёл ладонью по лицу — щетина кололась, кожа горела. Достал телефон. Экран засветился в темноте, выхватил из мрака моё лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Красавец, блядь. Нашёл себе развлечение.

Пальцы сами набрали:

*«Малышка, готова дальше выполнять задания?»*

Отправил. И замер. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я смотрел на экран, не моргая, боясь пропустить ответ.

Телефон пиликнул. Почти мгновенно — будто она сидела и ждала. Смотрела на экран, облизывала губы, представляла меня здесь, на парковке, с членом, который уже упирается в ширинку.

*«Всегда готова, папочка.»*

Я усмехнулся. Всегда готова. Вот сучка. Прямо как в армии. Только там по тревоге поднимались, а тут — по щелчку пальцев.

*«Завтра измени в образе что-то. Что-то, что я замечу.»*

Пауза. Секунда. Две. Я затаил дыхание.

*«А ты заметишь?»*

*«Буду стараться, малышка.»*

Я отправил и задумался. Замечу ли? А если это Лиза — что она может изменить? Причёску? Распустит волосы? Они у неё, наверное, длинные. Светлые. Тяжёлые. Я представил, как они падают на плечи, закрывают грудь, касаются сосков…

Член дёрнулся в штанах. Похоже, точно, я свихнулся. Моя сучка уже мерещится в Лизе.

А может, очки снимет? Глаза покажет?

«Я готов уже по отделу увольнять, пока ты не сжалишься над людьми», — написал я.

Ответ пришёл сразу:

«Папочка хочет наказать меня?»

Блядь.

От одного этого слова член дёрнулся в штанах так, что я зашипел. Прислонился к сиденью сильнее, упёрся бёдрами, чтобы хоть как-то снять напряжение. Бесполезно.

«Сильно хочу. И когда найду — накажу.»

«Ммм… А если я хочу, чтобы ты наказал меня? Буду плохой девочкой.»

Вот же сучка! Она специально! Знает, что я на взводе, что я уже на грани, что ещё немного — и я сорвусь, начну ломиться в каждую дверь, срывать юбки со всех баб в офисе. Знает — и подливает масла в огонь. Дразнит. Играет.

Я зарычал, глядя на экран. В темноте салона этот звук прозвучал дико, по звериному. Я не узнал свой голос.

«Ну всё, держись.»

«Жду, папочка. Очень жду.»

Я отложил телефон. Руки дрожали. Посмотрел на них — свои руки, которые держали её, трогали её, входили в неё. Которые теперь дрожат от одного сообщения.

Завёл машину. Двигатель взревел, разгоняя тишину парковки.

— Держись, — прошептал я в темноту салона. Голос сел, пришлось откашляться. — Завтра будет жарко.

Я выехал с парковки и поехал домой. Правая рука на руле, левая — в кармане, сжимает трусики. Гладит кружево. Трёт ткань.

Адреналин бурлил в крови, как шампанское — колол иголками изнутри, гнал пульс, заставлял сердце колотиться быстрее. Я чувствовал каждый удар. Каждую каплю крови, бегущую по венам.

Я уже подъезжал к дому, как телефон зазвонил.

Резко, пронзительно, вырывая из мыслей. Я глянул на экран — маман. Ну ёлки-палки.

— Да, мам?

— Сыночек, — голос слабый, жалобный. — Давление что-то шалит. Приезжай, а?

Я вздохнул. Весь воздух из лёгких вышел одним выдохом. Ну как тут откажешь? Как скажешь «нет», когда родная мать голосом умирающего лебедя просит о помощи?

— Сейчас, мам.

Развернулся и поехал к ней. Руль слушался плохо — руки ещё дрожали после переписки. Всю дорогу думал о ней, о своей сучке, о завтрашнем дне.

Маман со своим давлением — как всегда не вовремя. Как всегда в самый неподходящий момент.

Зашёл в дом, с порога, даже не разуваясь:

— Мам, ты как? Врача вызывала?

И замер.

Она стоит в прихожей — румяная, как наливное яблочко, улыбается во весь рот, и давление, судя по виду, у неё в полном порядке. Лучше, чем у космонавта перед полётом.

— Ой, Демид, — всплеснула руками. — Мне уже лучше стало! Представляешь, как только ты приехал — так сразу и отпустило! И смотри, гости пришли!

Я замер.

Из гостиной выплыла женщина — мамина подруга тётя Зина, вся в бирюзовом, с начёсом, на который вылита вся лаковая промышленность. А с ней… девушка.

Молодая. Симпатичная. Скромно так улыбается, глазки в пол опустила, ручки сложила на коленях. Ангел, блядь. Небесное создание.

— Помнишь Машу? Дочку моей подруги? — мама сияла, как начищенный самовар. — Она как раз приехала, мы чай пьём!

Я мысленно составил трёхэтажный мат. Сначала этажерка, потом чердак, потом крыша, потом антенна.

Вот ведь… Играет на моей любви. Давление у неё зашалило, ага. Сводня хренова. Сваха доморощенная.

Ну мать, блин.

Я прошёл в гостиную. Маша села на диване, чай в руках, улыбка скромная, глазки в пол. Хорошенькая, да. Волосы русые, гладкие, струятся по плечам. Фигурка ладная, всё при ней. Только не моё. Совсем не моё.

Чужое.

Я сел за стол напротив, откинулся на стул, закинул ногу на ногу. Смерил её взглядом. Оценил: фигура, лицо, взгляд. Глаза подняла, посмотрела робко, тут же отвела.

Нет. Ноль. Совершенно не моё.

Эх, тебя не отодрать, как мою сучку. Моя течёт от одного слова, заводит так, что яйца звенят, пишет «хозяин» и трусики в стол подбрасывает. А эта… эта, наверное, и слова-то такого не знает. Для неё «трахаться» — это, наверное, что-то из латыни.

— Здравствуй, — пролепетала Маша. Голосок тонкий, как струнка. — Я Маша.

Я кивнул. Промолчал. Смотрел на неё и понимал — цирк. Цирк с конями.

— Ой, Татьяна, пойдём на кухне поможешь! — встрепенулась мамина подруга, тётя Зина. Засуетилась, засобиралась, загремела посудой.

Они встали и вышли, оставив нас вдвоём. Вот сука…

Я и Маша. Тишина. Гулко тикают часы на стене. Она чай пьёт, маленькими глоточками, глазки поднимает, улыбается. Смущённо так, целомудренно.

Ой, бля.

Вот ведь мука. Сводница, мать её. Я что, похож на лоха, которого вот так вот можно женить на первой встречной? Посадить за стол, подсунуть ангела и ждать, пока у меня проснутся инстинкты?