Я поперхнулась.

Чай пошёл не в то горло, я закашлялась, чувствуя, как лицо заливается краской. Рядом Демид сделал то же самое — мы поперхнулись синхронно, как два нашкодивших подростка.

— Эм… — выдавила я, промокая губы салфеткой. — Ну… да… У меня младшие сёстры. Две. Так что с детьми я знакома.

— Как хорошо, как хорошо! — Татьяна Семёновна прямо засияла. — А своих хочешь?

Я замерла. Чашка застыла в руках.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и такой личный. Я чувствовала, как краска заливает не только щёки, но и шею, и уши, и, кажется, даже кончики пальцев.

— Да… — выдохнула я честно.

Голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Я понимала, что разговор потек по очень скользкой дорожке. Слишком личной, слишком интимной для первого знакомства. Но врать не хотелось.

Я сидела красная как рак. Настоящий, варёный рак. Казалось, ещё немного — и от меня пойдёт пар.

Демид смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тёплый, удивлённый, и в то же время какой-то новый. Будто он видел меня впервые.

— Прекрасно, — улыбнулась мама. — Это самое главное в женщине — желание быть матерью. А сколько бы вы хотели?

— Мам, — вмешался Демид, и голос его прозвучал хрипловато. — Может, не будешь её пытать? Она и так краснее некуда.

— Я не пытаю, я интересуюсь! — возразила Татьяна Семёновна, но в глазах её плясали смешинки. — Ладно-ладно, оставим это на потом. Главное, что вы оба хотите одного и того же.

— Чего? — не поняла я.

— Семьи, — просто сказала она. — Счастья. Это сразу видно.

Я посмотрела на Демида. Он смотрел на меня. И в этом взгляде было столько всего, что у меня сердце остановилось.

— Ну, давайте пить чай, — мама разрядила обстановку. — А то остынет всё.

Я сделала глоток. Чай был вкусным. А разговор — самым странным и самым тёплым за последнее время.

— Лизочка, а как думаете, женщина должна работать? — спросила Татьяна Семёновна, отпивая чай.

— Да, конечно, — ответила я, чувствуя, что это вопрос с подвохом. — Работа — это развитие, самореализация. Мне кажется, важно иметь что-то своё.

— Можно и дома сидеть, — вставил Демид с лёгкой улыбкой. — Когда мужчина может обеспечить.

Я посмотрела на него. Он улыбался, но в глазах была серьёзность.

— Женщина должна развиваться, — твёрдо сказала я. — Даже если мужчина может обеспечить. У неё должно быть что-то своё. Хобби, работа, дело — неважно. Но своё.

— Умница, — кивнула Татьяна Семёновна, и в её глазах мелькнуло одобрение.

Демид закатил глаза, но улыбнулся.

— А декрет до трёх лет? — продолжила мама, не унимаясь.

Я замялась. Чайная ложка застыла в руке.

— О… эм… — я задумалась. — Я не думала об этом, честно говоря. Но… помня сестёр маленькими… наверное, лучше для детей — до трёх лет быть с мамой.

Татьяна Семёновна кивнула, довольно улыбаясь.

— Правильно, правильно.

— Значит, детей должно быть больше двух, — как ни в чём не бывало сказал Демид, размешивая сахар в чашке. — Тогда можно и дома сидеть.

Я поперхнулась. Снова.

Мама Демида рассмеялась. Звонко, искренне, запрокинув голову.

— Демид, ты неисправим! — выдохнула она сквозь смех.

Я сидела красная, но уже не от смущения, а от смеха, который душил изнутри.

— Демид! — только и смогла выдавить я.

— Что? — он сделал невинные глаза. — Я просто математику привёл.

Татьяна Семёновна всё ещё смеялась, промокая глаза салфеткой.

— Лизочка, вы уж простите моего сына. Он у меня с детства такой — если что в голову вобьёт, не остановишь.

— Я заметила, — улыбнулась я.

Демид посмотрел на меня. Тёпло, довольно, с той самой искоркой.

— Она уже привыкла, мам. Даже не сопротивляется.

— А я и не собиралась, — ответила я.

Мы чокнулись чашками. И вечер продолжился. Тёплый, уютный, почти родной.

Мы сидели на диване, допивали чай, и я уже почти расслабилась. Разговор с Татьяной Семёновной оказался на удивление тёплым, несмотря на все скользкие темы. Она смеялась, Демид подкалывал, я краснела — всё было почти идеально.

И тут в дверь позвонили.

Резко, неожиданно. Звук разнёсся по квартире, заставив меня вздрогнуть.

Я посмотрела на часы. Восемь часов вечера. Кто может быть в такое время?

— Сидите, сидите, — Татьяна Семёновна встала, промокая губы салфеткой. — Я открою.

— Лиз, сиди, — Демид тоже поднялся, нахмурившись. — Я с мамой схожу.

Он вышел из гостиной. Я осталась одна, прислушиваясь к голосам в прихожей.

— Ооо, Демид, и ты здесь! — раздался женский голос. Высокий, слащавый, до боли знакомый. — А я к тебе, Татьяна Семёновна, решила заглянуть. Мимо проезжала, думаю — дай зайду.

Я замерла.

Сердце пропустило удар.

— Ты? — голос Демида прозвучал жёстко, как сталь.

А потом — резкий хлопок двери. Кто-то вышел. Или захлопнул?

Я сидела, вцепившись в чашку, и не могла пошевелиться. В ушах шумело.

Татьяна Семёновна вернулась в гостиную. Одна. Лицо у неё было странное — растерянное, встревоженное.

— Лизочка, — сказала она тихо, садясь рядом и беря меня за руку. — Не волнуйся, всё хорошо. Там…

— Бывшая? — выдохнула я, и голос мой дрогнул.

Татьяна Семёновна замерла. Посмотрела на меня с удивлением.

— О, ты знаешь?

— Да… — прошептала я. — Знаю.

Я сжала её руку, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Мария. Здесь. У мамы.

— Не волнуйся, — повторила Татьяна Семёновна, гладя мои пальцы. — Демид с ней разберётся. Он мужик взрослый.

Я кивнула, но внутри всё дрожало.

Я вышел в коридор вслед за мамой.

Дверь открылась — и я замер.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

Сука. Блядь. Реально она.

Мария стояла на пороге — вся такая идеальная, как с картинки. Причёска волосок к волоску, макияж безупречный, это её дурацкая юбка, блузка с декольте до пупка. И улыбалась своей наглой, уверенной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось от злости.

— Ооо, Демид, и ты здесь! — пропела она, стрельнув глазами.

Злость закипела внутри мгновенно, обжигая горло, сжимая кулаки. Я вышел на лестничную клетку, захлопнув за собой дверь. Чтобы мама не слышала. Чтобы Лиза не слышала.

Схватил Марию за предплечье — пальцы впились в кожу — и утащил на лестницу. Подальше. Туда, где я знал, еще не установили камеры, дом новый. А то мало ли — грохну её к чертям прямо здесь. Имел полное моральное право после всего.

Она шла за мной, даже не сопротивлялась. Наоборот — улыбалась. Эта её улыбка бесила ещё больше.

— Демидик, что такое? — протянула она, когда я отпустил её.

— Сука, ты что творишь? — рявкнул я, еле сдерживаясь. Голос сорвался на хрип. — Нахера ты к моей маме припёрлась?

— Я решила навестить, — она пожала плечами, как будто это было в порядке вещей. — Не чужие люди, что в этом такого?

— Я тебе сказал — не появляться рядом! — я сжал кулаки, чувствуя, как желваки ходят на скулах, как пульсирует в висках. — Что непонятного? Я русским языком сказал — забудь дорогу сюда.

Она шагнула ближе. Положила руку мне на грудь. Тёплая, наглая, скользкая ладонь.

Я смахнул. Как назойливую муху.

Она не отступила. Наоборот — встала ещё ближе. Её рука снова потянулась ко мне, пыталась гладить.

Сука. Реально. Она совсем берега попутала.

— Демид… — проворковала она, глядя снизу вверх. — Ну давай как взрослые люди… Снова сойдёмся. Всё может быть хорошо. Я хочу детей… От тебя.

Я смотрел на неё. На это красивое, фальшивое лицо. На эти губы, которые врали мне пять лет. На глаза, в которых не было ничего, кроме расчёта, кроме холодной, циничной жажды.

— Мария, — сказал я тихо. Очень тихо, так, что она вздрогнула. — Даже блять не смей нас вместе в голове своей складывать.

Она замерла. Улыбка сползла.