— Демид…

— Ты мне никто, — отрезал я. Голос звенел сталью. — Поняла? Никто. Пустое место. И если ты ещё раз приблизишься к моей маме, к моей женщине, ко мне — я сделаю всё, чтобы ты пожалела. Ты меня знаешь.

Она смотрела. Молчала. В глазах что-то мелькнуло — страх? Злость? Непонятно.

— А теперь — вали.

Я развернулся и уже собирался уходить, но она схватила меня за руку.

Пальцы впились в запястье. Сильно.

— Ну что ты как маленький? — проворковала она, прижимаясь. — Я же говорю — хочу быть с тобой. Я готова доказать…

— Мария, отвали, — дёрнул я руку, но она не отпускала.

И тут она начала расстёгивать блузку.

Пуговица. Вторая. Третья.

Я смотрел, не веря своим глазам.

— Ты что творишь? — рявкнул я, но она не слушала.

— Демид… — выдохнула она, глядя мне в глаза. В них горел какой-то безумный огонь.

Она резко схватила мою руку и положила себе на грудь. Прямо на голую кожу. Горячую, мягкую.

Я блядь выдернул. Как ошпаренный.

Пиздец. У нее шизофрения или маниакальные мысли. Во баба с катушек съехала.

— Нравится же… — она улыбнулась и шагнула ближе.

Я отступил. Она шагнула ещё. Я снова отступил — упёрся спиной в холодную стену.

Она наступала. Её руки потянулись ко мне — гладили грудь, спускались ниже, впивались в плечи. Я перехватывал, отталкивал, но она лезла снова, как репей. Я блядь еле держался, что бы, сука, ее не грохнуть. Всем бы легче было. Сдерживала лишь она… Лиза…

— Помнишь, как ты меня трогал? — шептала она, приближая лицо. — Как тебе нравилось… Как ты меня брал…

Одна её рука скользнула к моей ширинке. Погладила.

Я дёрнулся, оттолкнул её резко. С силой. Она отлетела к перилам, но не упала. Только улыбнулась шире. Ну точно с ума сошла. Так в психушке психи улыбаются.

— Всё такой же, — облизнулась она. — Горячий.

Она снова шагнула ко мне. Начала расстёгивать мою рубашку. Пуговицы летели в стороны, пока я ее руку отрывал от ткани. Не уходил по одной причине, раз и навсегда хотел точки над и расставить, ибо заебала уже. Какого хера ей от меня надо.

— Я знаю, ты хочешь меня, — шептала она. — Твоё тело помнит. Оно не забыло. Оно помнит, как тебе было хорошо.

Я оттолкнул её снова. Еле блядь силу свою сдерживал, еще б чуть чуть и с лестницы покатилась. Хотя…я б наверно даже рад был. Быстро бы проблему решил. Но я, блядь, правильный, не хотелось и мать тревожить, и мою девочку.

— Свалила отсюда, — прорычал я. — Быстро. Пока я тебя не прибил.

Красная пелена перед глазами от ее выходок начала застилать глаза. Снова ее довольная улбыка, ее руки, которы расстегивали дальше ее блузку выставляя напоказ ее тело. Сюрреализм какой-то.

Я не выдержал.

Рванул к ней, схватил за шею и прижал к стене. Пальцы сомкнулись на горле — не сильно, но достаточно, чтобы она поняла: шутки кончились. Чтобы почувствовала — я на грани. И речь не о той грани, которую она хлотела видеть. Противно до омерзения, что, сука, моей женщине приходится терпеть эту грязь из-за Марии.

— Только посмей ещё раз явиться, — прорычал я, глядя в её наглые глаза. — Я за себя не ручаюсь.

Она не испугалась. Наоборот — улыбнулась шире, глядя на меня с каким-то безумным восхищением.

— Ооо, — протянула она. — А твоя Лиза знает, какой ты в гневе? И как тебе нравится за шею держать? Мм? Она тебя такого выдержит?

— Выдержит, — ответил я, не разжимая пальцев. — Она всё выдержит.

— Не будь так уверен.

Она смотрела мне в глаза, и в этом взгляде было что-то… пугающее. Какая-то дикая, нездоровая уверенность. Как у змеи перед броском. Ну точно психичка.

Я отпустил её. Шагнул назад.

И тут она резко подалась ко мне. Прильнула, как репей, вцепилась в рубашку, прижалась всем телом.

— Отвали, — рявкнул я, отдирая её от себя.

Она хихикнула. Отскочила, поправила блузку — всё ещё расстёгнутую, между прочим.

— До встречи, Демидик, — пропела она и побежала вниз по лестнице. Каблуки стучали по ступеням, удаляясь.

Я остался стоять. Рубашка мятая, пуговиц не хватает, внутри всё кипит, пульсирует, рвётся наружу.

— Сука, — выдохнул я в пустоту.

Привёл себя в порядок, насколько смог, застегнул то, что осталось, и пошёл в квартиру.

Мама ждала в коридоре. Бледная, встревоженная, руки теребили полотенце.

— Демид… — начала она, глядя на меня. — Как ты?

— Нормально, — буркнул я.

— Демид, — она шагнула ближе. — У тебя помада на воротнике.

Я замер. Посмотрел в зеркало. Красный след на белой ткани. Яркий, как кровь.

— Сука… — выдохнул я. — Ничего не было. Я её прогнал.

Мама вздохнула.

— Я-то верю, сынок. Я тебя знаю.

— Блять, стерва, — я потёр переносицу, чувствуя, как пульсирует в висках.

— Переоденься в комнате, — мягко сказала мама. — Там твои рубашки. Держу про запас. Всё равно все одинаковые, одного бренда.

Я кивнул. Прошёл в комнату, открыл шкаф. Рубашки висели ровным рядом — белые, как я люблю.

Скинул испорченную, натянул свежую. Застегнул пуговицы. Посмотрел в зеркало.

Глаза горят бешенством. Кулаки сжаты. Надо успокоиться.

Я сделал глубокий вдох. Выдох. Лиза там. В гостиной. Ждёт. Я пошёл к ней. К своей. К той, ради которой стоило терпеть всё это дерьмо.

Я вошёл в гостиную.

Мама и Лиза сидели на диване, делая вид, что пьют чай и обсуждают что-то неважное. Мама что-то рассказывала, Лиза кивала. Но я видел — по глазам видел, что Лиза переживает. Вся сжалась, пальцы теребят салфетку, взгляд то и дело скользит к двери, к коридору, откуда я должен был появиться.

Я сел рядом. Близко. Взял её за руку. Пальцы холодные, дрожат.

— Лиз, всё хорошо, — сказал я тихо.

Она посмотрела на меня. Потом на мою рубашку. Новую. Другую.

— Ты… в другой рубашке? — спросила она, и голос её дрогнул. Заметила, конечно, она всегда замечает. Да так даже лучше, сразу все объяснить…Ничего ж не было…

— Да, — ответил я честно. Глядя в глаза. — Ту пытались расстегнуть. Пуговицу оторвали.

Она сглотнула. В глазах мелькнуло что-то — боль, страх, понимание.

— Понятно… — выдохнула она.

— Ничего не было, — сказал я твёрдо. — Я её прогнал.

Она кивнула. Но рука её дрожала в моей.

Мама кашлянула, привлекая внимание.

— Я, пожалуй, на кухню пойду, — сказала она, вставая. — Чайник поставлю свежий. А вы поговорите.

Она вышла, оставив нас вдвоём.

Я повернулся к Лизе, взял её лицо в ладони. Большие пальцы гладили скулы.

— Слышишь? — прошептал я. — Ничего не было. Я её пальцем не тронул. Только за шею прижал к стене, чтобы отвалила.

— За шею? — Лиза удивлённо моргнула.

— Да. Она полезла, пришлось жёстко ставить на место.

Она смотрела на меня. Долго. В её глазах мелькало что-то — удивление, облегчение, тепло.

Потом улыбнулась. Чуть-чуть, но тепло.

— Верю, — сказала она. — Я тебе верю.

Я прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит. Маленькая, тёплая, такая моя. Пальцы гладили спину, пытаясь унять эту дрожь.

— Лиз, послушай, — сказал я тихо, гладя её по спине. — Она — ничто. Пыль. Просто назойливая муха. Со временем отвалит.

— Да, — кивнула она, уткнувшись носом мне в грудь. — Хорошо.

— Ты просто верь мне, хорошо? — я чуть отстранился, заглянул в глаза. — Я ни словом, ни делом поводов никогда не даю для ревности. Ты же знаешь.

Она кивнула. Но я видел. Сука, видел, что она всё равно переживает. Глаза её были тёплыми, доверчивыми, но в глубине плескалась тревога. Тот самый червячок, который не уходит и это все Маша…Выедает изнутри мою Лизу.

— Блядь, и ту рубашку помадой испачкала, — выдохнул я, пытаясь разрядить обстановку. — Хорошая была.

Она слабо улыбнулась.

— Я честен с тобой, Лиза. Просто не хочу, чтобы ты накручивала и надумывала себе лишнего.

Она сглотнула. Кивнула снова.

— Да… хорошо.

— Малышка… — я взял её лицо в ладони. — Ты мне нужна. Ты же моя девочка.