Я застонала, уткнувшись лицом в его плечо, пытаясь сдержать крики. Но получалось плохо. Очень плохо.

— Не сдерживай, — прорычал он мне в ухо. — Хочу слышать, как моя сучка кончает.

Он вонзился особенно глубоко, и я вскрикнула. В голос. Не смогла сдержаться.

— Дааа, — выдохнул он. — Ещё.

Он сжал мои ягодицы — сильно, до боли, раздвигая их пальцами, насаживая ещё глубже. Я чувствовала, как он заполняет меня целиком, как каждый миллиметр внутри пульсирует в такт его движениям, как стенки сжимаются вокруг него.

Оргазм накатывал медленно, но неумолимо. Я сжималась вокруг него, пытаясь оттянуть, продлить, но тело не слушалось. Каждый мускул дрожал, каждая клетка кричала.

— Папочка… я сейчас… — выдохнула я.

— Кончай, — приказал он. — Кончай на мой член, малышка. Покажи мне, как ты кончаешь.

И я кончила.

Волна накрыла с головой, вымывая все мысли, все страхи, всю игру. Я кричала в его плечо, сжимаясь вокруг него так сильно, что, казалось, сейчас разорвусь. А он продолжал двигаться — глубоко, ритмично, растягивая моё удовольствие, заставляя кончать снова и снова, пока я билась в его руках.

— Блядь, — выдохнул он, чувствуя, как я сжимаюсь. — Какая же ты тугая… Сколько ж тебя драть надо, чтоб привыкла?

Я не могла ответить. Только стонала и текла на его член, чувствуя, как соки стекают по бёдрам, по его ногам. Он зарычал и ускорился. Ещё глубже. Ещё жёстче. Я чувствовала, что он близко — по тому, как напряглись мышцы, как участилось дыхание, как затвердели пальцы на моих ягодицах.

— Кончай в меня, папочка, — прошептала я. — Заполни меня. Всю.

— Сука… — выдохнул он и кончил.

Горячие струи заполнили меня изнутри. Я взвизгнула от неожиданности и нового оргазма, который накатил следом, смешиваясь с его пульсацией. Он держал меня крепко, вбиваясь до конца.

Мы замерли. Тяжело дышали, прижавшись друг к другу. Я чувствовала, как его сперма вытекает из меня, смешиваясь с моими соками.

Я думала, это конец. Думала, сейчас он отпустит, и мы выдохнем.

Но он не отпустил.

Он развернул меня. Резко, сильно, поставив лицом к стене, прижав грудью к прохладной плитке.

— Держись, малышка, — прорычал он мне в ухо, прикусывая мочку. — Это не конец. Это только начало.

И с новой силой вошёл в меня. Сзади. Глубоко. Сразу, до упора.

Я вскрикнула, вцепившись в плитку пальцами, чувствуя, как стена холодит грудь, как его член входит на небывалую глубину.

— Сука, три недели голодал, — рычал он, вбиваясь в меня. Каждое слово отдавалось толчком. — Теперь держись, Лиза. За все дни. За каждое сообщение. За каждое фото. За каждый раз, когда я член штаны дырявил, а ты сидела в приемной и в ус не дула.

Он трахал меня жёстко, глубоко, безжалостно. Каждый толчок отдавался во всём теле, и я снова чувствовала, как приближается оргазм. Влага текла рекой, смешиваясь с его спермой, с водой.

— Папочка… — простонала я.

— Что, малышка? Ещё хочешь? Киска просит?

— Да… — выдохнула я.

Он шлёпнул по попе. Сильно, звонко, оставляя красный след. Я взвизгнула.

— Да, блядь, визжи, — прорычал он. — Хочу слышать тебя.

Он шлёпал снова и снова, и каждый шлепок приближал меня к краю. Я кончила снова — дико, сильно, крича в голос, не сдерживаясь, не думая ни о чём.

А он продолжал. Вбивался в меня, пока не зарычал и не кончил снова, заливая меня изнутри горячей волной.

Мы рухнули на пол, тяжело дыша. Стена душевой холодила кожу, вода из соседних кабинок шумела где-то далеко. Он усадил на себя, поглаживая спину и прижимая…

— Лизок, — прошептал он мне в волосы, целуя в затылок. — Моя Лизок.

Я улыбнулась, чувствуя, как слёзы счастья наворачиваются на глаза.

— Твоя, папочка. Всегда твоя.

Ноги дрожали, в голове было пусто и сладко. Каждый мускул ныл от удовольствия.

— Лизок, — прошептал он мне в волосы, и я вздрогнула от этого имени, произнесённого так интимно, так собственнически.

— Ммм? — выдохнула я, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая наш запах.

Он чуть отстранился, взял меня за подбородок и заставил посмотреть в глаза. Серые, глубокие, с тёмными крапинками. В них уже не было той дикой, голодной страсти — только сытость, глубокое удовлетворение и обещание на будущее.

— Держись теперь, — сказал он тихо, но в этом голосе звучала сталь. — Я не шутил насчёт цепей и твоего места под столом.

У меня внутри всё сжалось — сладко, предвкушающе. Между ног снова пульсировало.

— Твой острый язычок ответит за все дни, — продолжал он, водя большим пальцем по моей нижней губе, чуть надавливая. — За каждое письмо, за каждое «папочка», за каждый раз, когда ты дразнила меня и убегала.

— Я… — попыталась я что-то сказать, но он прижал палец к моим губам.

— Тсс. Я не закончил. Твои пальчики ответят за каждое фото, что ты мне слала. За каждое касание, которого я был лишён. — Он сжал мою руку, поднёс к губам и поцеловал кончики пальцев. Медленно, смакуя, обводя языком. — А твоя киска… Твоя киска будет кончать на моём члене. Каждый день. Пока не привыкнет, что она только моя. Пока не забудет, как это — быть без меня.

Я застонала — от его слов, от этого обещания, которое звучало как приговор и как награда одновременно.

— Ты готова, малышка? — спросил он, глядя в глаза.

— Да, папочка, — выдохнула я. — Всегда готова.

Он улыбнулся — той самой хищной, довольной улыбкой хищника, который загнал добычу и теперь наслаждается трофеем.

— Умница. Хорошая девочка.

И поцеловал меня. Медленно, глубоко, смакуя, как десерт, как награду, как обещание.

Где-то вдалеке шумела вода, визжали дети на горках, играла музыка, слышались голоса коллег. А здесь, в тесной душевой, начиналась наша новая жизнь.

Он оторвался от моих губ и усмехнулся.

— А теперь пошли. Твои коллеги, наверное, уже заждались. Или думают, что ты утонула.

Я засмеялась. Смех вырвался сам — счастливый, освобождённый.

— Пусть думают.

Он шлёпнул меня по попе — легко, игриво, но всё же чувствительно.

— Соберись, Лизок. Вечером продолжим. А пока — делай вид, что ничего не было.

— Легко, — улыбнулась я. — Я три недели это делала. Профессионал.

Он засмеялся и открыл дверь душевой.

Мы вышли в яркий свет аквапарка. Солнце через прозрачную крышу слепило глаза, народ веселился, никто не обратил на нас внимания — все были заняты собой, своей водой, своими развлечениями.

Но я знала: всё изменилось.

Я больше не секретарша Лиза, ледяная глыба, часть интерьера. Я — его. И он — мой.

Я сидела у бассейна, откинувшись на шезлонг, и смотрела на воду.

Солнце припекало, ложилось на кожу ровным золотистым загаром, от которого выступали капельки пота. Лучи отражались от водной глади, рассыпались бликами по лицам, по телам, по мокрой плитке. Народ веселился — кто-то плавал, кто-то пил коктейли у бара, кто-то загорал, подставляя солнцу бока. Гул голосов, смех, визг детей на горках, плеск воды — всё сливалось в одно большое праздничное облако.

Наташка с Кирюхой где-то потерялись — наверное, тоже нашли укромный уголок, как и мы. Я даже не пыталась их искать.

А я чувствовала на себе взгляд.

Кожей, затылком, каждой клеткой. Этот взгляд прожигал, заставлял мурашки бежать по спине даже под палящим солнцем.

Подняла глаза. У другого бортика, на противоположной стороне бассейна, сидел он.

Демид.

В мокрых плавках, с каплями воды на груди, на плечах, на твёрдом прессе. Солнце бликовало на влажной коже, тёмные очки скрывали глаза, но я знала — он смотрит на меня. Чувствовала этот взгляд физически — как прикосновение, как поцелуй, как обещание.

Смотрит, как я сижу в этом ярко-жёлтом бикини, которое почти ничего не скрывает. Треугольники на груди едва прикрывают соски, трусики — тонкие полоски ткани, которые, кажется, вот-вот соскользнут. Как вода стекает по моим ногам, собираясь в лужицу на шезлонге, стекает по бёдрам, по икрам. Как я провожу рукой по бедру — медленно, лениво, якобы поправляя купальник.