Я посчитала в уме. Нет, не может быть. Месячные скоро. Перед ними всегда грудь болезненная. Гормоны, все дела.

Я глубоко вздохнула и пошла к дому. Солнце припекало, в воздухе пахло летом и свободой. Нормальные мысли постепенно вытесняли тревогу.

Я ускорила шаг. Дома ждали сёстры, мама, ужин. Обычная жизнь, в которой не было места страхам.

— А может, побочка? — прошептала я. — Вдруг это от новых таблеток?

Я остановилась посреди дороги, достала телефон. Мамина знакомая, Светлана Петровна, — гинеколог, которая меня наблюдала. Она должна знать.

Я набрала номер.

— Алло? — раздался её бодрый голос.

— Светлана Петровна, здравствуйте, это Лиза Волкова, — сказала я.

— Ой, Лизочка, привет! — обрадовалась она. — Как ты? Что-то случилось?

— Да нет, — я замялась. — Вопрос есть. По поводу новых противозачаточных.

— Слушаю, дорогая.

— Я пью их уже несколько дней, — начала я. — И заметила, что грудь стала очень чувствительной. Болит при прикосновении. Это нормально?

— А, ну да, — ответила она. — Такое бывает. Организм привыкает к новым гормонам. Может быть болезненность груди, небольшая тошнота, перепады настроения. Это всё побочные эффекты первой недели.

— То есть это не… — я запнулась.

— Не беременность? — закончила она за меня. — Лизочка, если ты пьёшь таблетки регулярно, то вероятность минимальна. А болезненность груди — это как раз признак адаптации. Не волнуйся.

Я выдохнула.

— Спасибо, Светлана Петровна. Просто испугалась немного.

— Всё хорошо, дорогая. Если что-то беспокоит — звони. А через месяц приходи на контрольный осмотр.

— Хорошо, спасибо.

Я повесила трубку и улыбнулась. Показалось. Просто показалось.

— Всё нормально, — сказала я себе. — Просто побочка.

Я пошла к дому, чувствуя, как тревога отпускает. Жизнь налаживалась.

Прошёл день.

Месячных нет. Грудь болит.

Я просыпалась, трогала, надеялась, что сегодня начнётся. Ничего.

Прошёл ещё день. Тётя Вера позвонила, сказала: «Уехал твой москвич». Я выдохнула. Ну слава богу. Хоть это закончилось.

Но месячные не пришли.

Ещё день. Грудь всё болит. Я трогала её каждые полчаса, ждала, прислушивалась к себе. Ничего.

— Сколько она будет болеть? — прошептала я в пустоту комнаты. — Вечно? Месяцами?

Тревога снова поднялась, липкая, противная. Я больше не могла это игнорировать.

Я набрала Светлану Петровну.

— Светлана Петровна, это снова Лиза, — сказала я, когда она ответила.

— Да, Лиз, слушаю, — голос её был спокойным, деловым.

— Скажите, а грудь теперь всегда болеть будет? — выпалила я. — Три дня уже болит. А месячных нет.

Она помолчала.

— Три дня? — переспросила она. — А какой у тебя цикл обычно?

— Ровно 30 дней, — ответила я. — Как часы.

— И сейчас какая задержка?

— Два дня, — выдохнула я. — Всего два, но грудь болит уже три. Такого никогда не было.

— Лиз, — мягко сказала она. — При адаптации к новым таблеткам цикл может сбиться. Задержка до недели — это нормально. А болезненность груди — тоже побочка.

— Но… — начала я.

— Никаких «но», — перебила она. — Ещё неделю понаблюдай. Если через семь дней месячных не будет — приходи, сделаем тест. А пока не накручивай себя.

— Хорошо, — выдохнула я. — Спасибо.

Я повесила трубку и уставилась в стену.

Неделя. Ещё неделя ожидания.

Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Грудь болела так, что хотелось выть.

— Бесит, — прошептала я. — Тупые таблетки.

Лучше бы голова болела. С головой хоть как-то можно справиться — выпил таблетку и всё. А что поможет от сисек? Ничего. Только терпеть.

Я перевернулась на бок — больно. На спину — чуть легче, но грудь всё равно давила, ныла, пульсировала. Спать на животе вообще невозможно. Касаться — кошмар. Случайно заденешь — и чувствуешь себя так, будто поставили синяк.

Демид отошёл на второй план. Совсем. Потому что сиськи болели сильнее, чем разбитое сердце. Ирония, блин.

Я встала, пошла на кухню за водой. Проходя мимо мамы, она повернулась и задела меня локтем. Прямо в грудь.

— Ай, мам! — взвизгнула я, хватаясь за ушибленное место.

— Что такое? — удивилась она. — Я же слегка.

— Ты по груди дала! — простонала я. — Надавила!

— Лиз, я дотронулась слегка, — мама посмотрела на меня с подозрением.

— Не дотронулась, а надавила! — я чуть не плакала. — Больно же!

Мама прищурилась.

— Лизонька, а чего это грудь так болит? — спросила она. — Месячные скоро?

— Скоро, — буркнула я. — Наверное.

— Странно, — покачала головой мама. — У тебя никогда так не болело.

— От таблеток новых, — ответила я. — Побочка.

— Ааа, ну тогда понятно, — кивнула она. — Терпи, доченька. Привыкнет организм.

Я вздохнула и пошла обратно в комнату. Легла, уставилась в потолок.

— Когда это кончится? — прошептала я.

Грудь ныла. А Демид… Демид был где-то там, далеко. И почти не вспоминался.

Я стоял у забора, смотрел на дом и чувствовал, как силы потихоньку уходят. Третьи сутки. Ничего. Тишина.

Я смотрел на эту глухую, мёртвую тишину и чувствовал, как внутри всё обрывается. Она здесь не ночевала. Может, вообще не приезжала. Может, я зря теряю время, пока она где-то там, одна, с этой болью.

Руки висели плетьми, плечи опустились, в груди давило так, что дышать было трудно. Я прислонился к машине, закрыл глаза. В голове пустота. Только одно имя, пульсирующее в такт сердцу.

Телефон зазвонил, вырывая из оцепенения. Кир.

— Дем, — начал он без предисловий. Голос жёсткий, напряжённый. — Байкануров… сука…

— Что? — насторожился я.

— Вызывал. Сказал, что не будет подписывать второй контракт со мной. Требует тебя лично.

— Блядь, — выдохнул я. — Да нахуй мне всё это? Мне Лиза нужна.

— Дем, я понимаю, — в голосе Кира слышалась усталость, но и твёрдость тоже. — Но это миллиарды. Приезжай. Потом снова поедешь в это своё село. И всё.

Я молчал. Смотрел на дом. Пустые окна, закрытая дверь, погасший свет. Её здесь нет.

— Кир, — спросил я. — А вы с Наташей помирились?

— Ну да, — ответил он. — Но на разговоры о тебе — табу строжайшее. Только начинаю — она готова мне яйца открутить.

— Блядь, — я усмехнулся. Горько, зло. — Она издевается, что ли?

— Дем, она чуть не уволилась вслед за Лизой, — серьёзно сказал Кир. — Бабы пошли буйные.

— И нервные, — добавил я.

— Это точно, — согласился он. — Так вот. Байкануров будет в 16:00. Давай выезжай. Успеешь привести себя в порядок, сменишь одежду, побреешься. И сюда, в офис. Ты и так полнедели там торчишь.

— Кир, — я посмотрел на свои грязные руки, на мятые брюки, на ботинки, заляпанные дорожной грязью. — Я должен её увидеть.

— Но её там нет, Демид, — мягко сказал он. — Может, дежурить у московской квартиры? Она же вернётся туда рано или поздно. У неё работа, документы, вещи.

— Да… — выдохнул я. — Надо бы поставить и там наблюдение. Ладно, выезжаю.

Я развернулся и пошёл к машине. Внутри всё кипело от бессилия, от ярости, от отчаяния, но выбора не было. Завёл двигатель и выехал на трассу. Москва ждала. А вместе с ней — Байкануров, контракт и надежда, что скоро я снова её увижу.

Я гнал машину по трассе, не чувствуя ни скорости, ни времени. Стрелка спидометра переваливала за сто пятьдесят, потом за сто шестьдесят, но казалось, что я стою на месте. За окнами мелькали поля, перелески, деревни — всё то, что последние дни стало почти родным. Я знал каждую кочку на этой дороге, каждый поворот. Но мысли были только о ней. О Лизе. О том, что я так и не смог её найти.

Два с половиной часа дороги пролетели как один миг. Я заехал на Рублёвку, влетел в дом. Душ — ледяной, чтобы прийти в себя, чтобы смыть с себя эту дорожную пыль, эту грязь, это чувство беспомощности. Бритьё — быстрыми, нервными движениями, чуть не порезался. Чистая рубашка, свежий костюм. Я смотрел на себя в зеркало и видел чужого человека. Уставшего, измотанного, с красными глазами, с осунувшимся лицом. Соберись, ты Демид Власьев. Ты справишься.