— Я знаю, — прошептала она. — Я верю.

Она улыбнулась. Чуть-чуть, но тепло.

Я поцеловал её в лоб.

— Всё будет хорошо. Обещаю.

В комнату вошла мама с чайником. Улыбнулась, глядя на нас.

— Ну что, голуби, — улыбнулась она. — Будете чай с новыми пирожными? С вишней, как ты любишь, Демид.

Я посмотрел на Лизу. Она улыбалась уже почти спокойно.

— Будем, — ответил я за нас обоих.

Я сидел на диване, прижимая к себе Лизу, и делал вид, что всё хорошо.

Мама разливала чай, рассказывала какие-то истории из своей молодости, Лиза улыбалась, кивала, даже смеялась иногда. Но я чувствовал — внутри неё всё ещё дрожит. Та самая мелкая дрожь, которую не скрыть. И во мне тоже кипело.

Сука.

Я сжал зубы, глядя в чашку. Если эта блядь разрушит то, что у нас с Лизой только начинается… Если она посмеет тронуть это, влезть своими грязными руками…

Я реально её грохну.

Не в переносном смысле. Не в фигуральном. А по-настоящему. Возьму и придушу голыми руками. И плевать на последствия. Плевать на тюрьму, на деньги, на всё.

Потому что Лиза… она другое. Она настоящее. Она — то, ради чего стоит просыпаться по утрам. То, ради чего я готов терпеть эти выходки, эти звонки, эти письма, эти визиты к маме.

Но если Мария перейдёт черту… если она сделает больно Лизе…

Я посмотрел на неё. Она поймала мой взгляд и улыбнулась. Робко, но тепло.

— Всё хорошо? — прошептала она одними губами.

Я кивнул.

Всё будет хорошо. Потому что я не позволю никому это разрушить. Никому.

Я сидела на диване, сжимая чашку с чаем, и пыталась делать вид, что всё хорошо.

Улыбалась Татьяне Семёновне, кивала её рассказам, даже смеялась иногда. Демид сидел рядом, его рука лежала на моём колене — тёплая, тяжёлая, успокаивающая.

Но внутри всё дрожало.

Червяк грыз. Маленький, настырный, ядовитый.

Сегодня она пришла к его маме. А завтра? Завтра я застану её у него дома? Или сидящей на столе в его кабинете? Или ещё где-то, где мне будет больно?

Я не хотела быть ревнивой дурой. Которая накручивает себя, видит угрозу в каждом столбе, пилит мужика истериками. Это не я. Я не такая.

Но и просто дурой быть тоже не хотелось. Дурой, которая доверяет, пока ей за спиной вьют интриги.

Кошмар. Влипла так влипла.

Я покосилась на Демида. Он разговаривал с мамой, улыбался, но я чувствовала — он тоже напряжён. Тоже переживает. За меня. За нас.

С ним хорошо. Чертовски хорошо. Слишком хорошо. Так хорошо, что страшно.

Такой мужчина… Может ли он поддаться на соблазнение бывшей жены? Это же не просто левая девушка с улицы. У них было прошлое. Хорошее прошлое. Кирилл говорил — Демид был сильно влюблён в неё. По уши.

Что, если любовь такой силы, что она вытерпит и предательство? Что, если она до сих пор живёт где-то внутри него, глубоко, под слоями обиды и злости? Что, если её можно разбудить?

Я сглотнула. Чашка дрогнула в руках.

— Лиз, — позвал Демид. — Ты чего?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — тревожно, внимательно.

— Ничего, — улыбнулась я. — Задумалась просто.

— О чём?

— О том, какие у вас с мамой тёплые отношения, — соврала я. — Это редкость.

Он улыбнулся. Поверил.

А я снова уставилась в кружку.

Дура. Ревнивая дура. Или просто дура. Время покажет.

Мы уже собрались уходить.

— Демид, подожди! — вдруг всполошилась Татьяна Семёновна. — Я же хотела показать Лизе фотографии!

— Маам, — Демид закатил глаза, но я заметила, как уголки его губ дрогнули в улыбке. — Ну зачем?

— Надо, надо показать, какой ты был лапочка! — мама уже шла в комнату за альбомом.

Я захихикала, глядя, как этот тридцатипятилетний мужик, генеральный директор, грозный начальник, прикладывает руку к лицу, как нашкодивший подросток.

— Лиз, не смейся, — пробормотал он, но сам улыбался.

Мама вернулась с пухлым альбомом в бархатной обложке. Мы присели на диван, и она открыла первую страницу.

— У нас «Полароид» был, — начала она, перелистывая. — Его отец из Германии привёз. Как раз к родам успел.

Я смотрела на фото и чувствовала, как сердце наполняется теплом.

— Вот, смотри, — мама ткнула пальцем в снимок. — Это Демиду пару часов. Видишь, волосики чёрные, а глазки уже такие серьёзные.

Маленький сморщенный комочек, завёрнутый в больничное одеяльце, смотрел в камеру с таким важным видом, что я рассмеялась.

— Боже, — выдохнула я. — Он уже тогда был серьёзным.

— А то! — мама гордо улыбнулась.

Она перевернула страницу.

— А здесь ему годик, — сказала мама. — Первые шаги.

— Боже… — прошептала я.

И почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

Не грустные. Нет. Какие-то совсем другие — тёплые, светлые, от умиления. Я смотрела на этого малыша, на этого мальчика, на этого мужчину, который сидел сейчас рядом со мной, и понимала: теперь я видела Демида во всех его проявлениях. Грозного начальника, страстного любовника, заботливого мужчину, нежного сына и вот — маленького мальчика с серьёзными глазами.

— Лиз, ты чего? — услышала я его голос.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня с тревогой.

— Ничего, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Просто… ты был таким милым.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Был, — согласился он. — А теперь?

— А теперь ты мой, — сказала я.

Мама рядом довольно хмыкнула.

— Ну, голуби, идите уже, — сказала она, закрывая альбом. — А то совсем тут раскиснете.

Мы встали, обнялись на прощание. Татьяна Семёновна поцеловала меня в щёку.

— Приходите ещё, Лизочка. Я рада, что у Демида теперь есть ты.

Мы распрощались.

Татьяна Семёновна обняла меня на прощание, поцеловала в щёку и шепнула: «Ты мне очень нравишься, Лизочка. Приходите ещё». Я улыбнулась, пообещала, но внутри всё ещё дрожало.

Стрелка часов уже неслась за 21:00. Вечер опустился на город, зажглись фонари, воздух стал прохладным и свежим.

Мы вышли из подъезда, прошли несколько шагов к машине. И вдруг он остановился.

Взял меня за руку, развернул к себе. В свете фонаря его лицо казалось серьёзным, почти суровым.

— Малышка, — сказал он тихо. — Я вижу, ты напряжена.

Я хотела возразить, но он приложил палец к моим губам.

— Не надо. Я вижу.

Он вздохнул. Глубоко, тяжело.

— Лиз, я понимаю… неприятная ситуация. И пойму, если ты захочешь сбежать от всего этого.

— Нет… — выдохнула я. — Демид…

— Конечно, я тебя не отпущу, — перебил он, и в голосе его прозвучала та самая сталь, от которой у меня подкашивались колени. — Это уже будет другая история. Я за тобой пойду хоть на край света.

Я замерла.

— Но Лиз… — он взял моё лицо в ладони. — Не стоит. Она не стоит твоего внимания. Совсем.

Я смотрела в его глаза. Серые, глубокие, сейчас такие честные.

— Ты веришь мне? — спросил он.

— Верю, — ответила я. И это было правдой.

Он улыбнулся. Чуть-чуть, но тепло.

— Тогда поехали домой.

Мы ехали по ночному городу. За окнами мелькали огни, фонари, витрины — всё сливалось в один тёплый, золотистый поток. Я откинулась на сиденье, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

— Лиз, — вдруг сказал он, не глядя на меня. — У тебя через месяц день рождения.

Я замерла. Потом покраснела. Сразу, мгновенно, до корней волос.

— Ну да… — выдохнула я.

— Что бы тебе хотелось? — спросил он. Спокойно, деловито, как будто речь шла о выборе кофе.

— Ничего, — ответила я быстро. Слишком быстро.

Он усмехнулся. Бросил на меня быстрый взгляд.

— Лиз… ты мне не хочешь упростить выбор подарка?

— Демид, не нужно, — я замотала головой. — Ты вон мне и так покупаешь платье, туфли… Хотя не нужно. Я… мне и так неудобно.

Он рассмеялся. Тихо, тепло.

— Малышка, ты серьёзно?

— Да, — кивнула я. — Мне правда неудобно. Я не привыкла к такому.