– Кончетта считает меня безумным, и, по правде говоря, не одна она.

Лаурана неодобрительно покачал головой.

– Вся беда в том, что я действительно безумен… Но только отчасти. Не знаю, говорил ли вам брат обо мне. Ну, хотя бы о том, что, когда он учился, я, по его словам, весьма ограничивал его в деньгах. Меня зовут Бенито, я старший брат… Это имя мне дали отнюдь не в честь того синьора, о котором вы сразу же подумали. Кстати, мы были с ним почти одногодки. Именно после объединения страны в моей семье особенно окрепли республиканские и революционные настроения. Меня назвали Бенито потому, что мой дядя, умерший в год моего рождения, сам родился в тот год, когда Бенито Хуарес расстрелял Максимильяна. А то, что еще одного императора расстреляли, явилось для моего деда огромной радостью. Однако это не помешало ему давать нам имена в строгом соответствии с бонапартистскими традициями, которые по-прежнему соблюдались в нашей семье. После революции 1820 года в нашем семействе не было ни одного, кто при рождении избежал бы второго имени Наполеон, если это был мальчик, или Летиция – если это была девочка. Моего брата зовут Джироламо Наполеон, мою сестру – Летиция, а меня – Бенито Хуарес Джузеппе Наполеон. Впрочем, не исключено, что Джузеппе, в представлении моих родителей, это, так сказать, нечто среднее между Бонапартом и Мадзини…

Когда выпадает такая возможность, очень неплохо поймать двух зайцев сразу. Во времена фашизма мое имя производило впечатление. Синьора, который, как тогда выражались, вершил судьбами великой родины, тоже звали Бенито, и он был моим однолеткой. Люди так привыкли к мифам, что многие думали, будто, едва у меня прорезался зуб, я уже совершил поход на Рим. Вы фашист?

– Что вы, что вы?!

– Не обижайтесь, мы все немного фашисты.

– Вы так думаете? – спросил Лаурана с любопытством и одновременно с раздражением.

– Конечно… Сейчас я вам приведу один пример, который, кстати, позволит вам понять, какое жестокое разочарование я испытал совсем недавно… Пеппино Тестакуадра, мой старый друг, один из тех, кто с двадцать седьмого и по сороковой провел в тюрьме и ссылке свои лучшие годы, стал фашистом… Хотя любому, кто тогда бросил бы ему такое обвинение, он бы кости переломал или рассмеялся в лицо… Но, увы, это так.

– Фашист?! По-вашему, Тестакуадра фашист?

– Вы его знаете?

– Я слышал его выступления, читал его статьи…

– И вы, понятно, считаете, что прошлое его, статьи и речи говорят об обратном и только безумец или подлец может называть его фашистом… Ну что ж, насчет безумия еще можно согласиться, если только считать безумием стремление к абсолютной истине, но подлостью здесь и не пахнет. Он мой друг, мой старый друг. Но что поделаешь – он фашист. Тот, кто, заполучив маленькое и пусть даже беспокойное, но теплое местечко, сразу начинает отделять интересы государства от интересов граждан, различать права своих и чужих избирателей, путать соглашательство с правосудием, тот… Не кажется ли вам, что у него можно спросить, ради чего, собственно, он мучился в тюрьме и на каторге? И не имеем ли мы права со злорадством подумать, что он не на ту карту поставил, и если бы Муссолини его позвал…

– Именно со злорадством, – подчеркнул Лаурана.

– Мое злорадство говорит лишь о мере моего разочарования. Как друга Тестакуадры и как избирателя.

– Вы голосуете за партию Тестакуадры?

– Нет, не за партию… Собственно, и за партию, но это имеет для меня второстепенное значение… Как, впрочем, и для всех здесь… Кого связывает с политическим деятелем денежное пособие, кого тарелка спагетти, право на ношение оружия, заграничный паспорт. Ну, а других, вроде меня, связывают давняя дружба, уважение к его личным качествам… А вы подумали, какая для меня мука выйти из дома, чтобы проголосовать?

– Вы что, разве совсем не выходите из дома?

– Никогда. Уже много лет… В один прекрасный момент я прикинул и точно подсчитал – если я выйду из дома, чтобы повидаться с честным, умным человеком, то рискую в среднем встретить двенадцать прохвостов и семь болванов, готовых сходу выложить мне свое мнение о человечестве, о правительстве, о местных властях и о Моравиа… Как, по-вашему, игра стоит свеч?

– Нет, безусловно, нет.

– К тому же дома я чувствую себя преотлично, особенно в этой компании. – И он обвел правой рукой все свои бесчисленные книги.

– У вас отличная библиотека.

– Конечно, и тут иной раз наталкиваешься на прохвостов и болванов. Я, понятно, говорю о писателях, а не о персонажах книг. Но я легко от них избавляюсь – возвращаю книгу продавцу или дарю первому идиоту, пришедшему ко мне с визитом.

– Значит, даже уединившись у себя в доме, вы не можете избавиться от идиотов?

– Увы, нет… Но здесь я чувствую себя увереннее, как бы на известном расстоянии от них… Точно в театре, и мне даже становится весело. Признаюсь вам, отсюда все, что происходит в городке, тоже кажется мне представлением. Свадьбы, похороны, ссоры, отъезды, разлуки, встречи… Потому что я все знаю и вижу, и любое событие доходит до меня, словно повторенное и усиленное эхом.

– Я познакомился с одним человеком из Монтальмо, – прервал его Лаурана, – и никак не могу вспомнить его имени и фамилии. Роста он высокого, широкоскулый, темнолицый, носит очки в металлической оправе и, по-видимому, является доверенным лицом депутата Абелло…

– Вы преподаете в лицее?

– Да, я преподаватель, – ответил Лаурана и под пристальным, холодным взглядом собеседника покраснел, словно он солгал.

– Где же вы познакомились с этим синьором из Монтальмо, имя которого вдруг позабыли?

– На лестнице Дворца правосудия, несколько дней назад.

– Он был в обществе двух полицейских?

– Нет, в компании депутата Абелло и одного моего знакомого, адвоката.

– А у меня вы хотите узнать его имя?

– Собственно, мне это не так уж важно.

– Но вы хотите узнать или нет?

– Пожалуй, хочу.

– А зачем?

– Так, из любопытства… Этот человек произвел на меня сильное впечатление.

– Еще бы! – воскликнул дон Бенито и громко засмеялся.

Он хохотал до слез, до спазм в горле. Потом постепенно успокоился, вытер глаза большим красным платком.

«Да, он безумен, – подумал Лаурана. – В самом деле безумен».

– Знаете, над чем я смеюсь? – спросил он у Лаураны. – Над собой, над своими страхами. Признаюсь, я испугался. Меня, который считает себя свободным гражданином в далеко не свободной стране, на миг охватил извечный страх, мне показалось, что я очутился в тисках между преступником и сбиром… Но даже если вы и вправду сбир…

– Вы ошибаетесь. Я уже вам сказал: я преподаватель, коллега вашего брата.

– Как же вас угораздило столкнуться нос к носу с Раганой? – И старик снова разразился хохотом. Затем пояснил: – Мой вопрос продиктован осторожностью, а не страхом… Во всяком случае, я вам уже ответил.

– Значит, его зовут Рагана и он преступник?

– Совершенно точно, один из не зарегистрированных в полиции преступников, весьма уважаемых и неприкосновенных.

– Вы думаете, что он и теперь остается неприкосновенным?

– Не знаю, возможно, когда-нибудь доберутся и до него. Но все дело в том, мой дорогой друг, что в Италии, этой благословенной стране, если начинают бороться с местными, диалектальными мафиями, значит, уже создана мафия общенациональная… Нечто подобное я уже наблюдал сорок лет назад… Правда, общеизвестно, что история в малом и великом вначале бывает трагедией, а повторяясь, становится фарсом, но мне все равно не по себе.

– При чем здесь это? – вспылил Лаурана. – Согласен, сорок лет назад большая мафия фашизма попыталась раздавить малую… Но в наши дни, увольте… Неужели вам кажется, что сегодня все это опять повторяется?

– Не совсем… Однако позвольте рассказать вам в виде притчи известный всем факт. Промышленные магнаты решили соорудить в горах вблизи большого селения плотину. С десяток депутатов на основе заключения экспертов потребовали, чтобы плотину не строили, ибо она может обрушиться на лежащее внизу селение. Правительство все же дает разрешение строить плотину. Позже, когда ее уже соорудили, снова стали раздаваться предостерегающие голоса. Никакого эффекта. До тех пор, пока не случилось несчастья, которое некоторые предвидели. Итог – две тысячи убитых… Две тысячи человек! Все Рагана, процветающие в наших местах, не убивают столько и за десять лет… Я бы мог рассказать вам еще много подобных же притч, впрочем, вы и сами отлично их знаете.