Цуэмон, извиваясь в судорогах, искал глазами жену. Казалось, он хотел что-то сказать, но не мог издать ни звука. Его правая рука совершала непонятные движения. Выглядело так, словно он пытается выразить нечто вполне определенное, но судороги и агония мешают ему – движения получались сумбурными, порывистыми, и Цуэмон так и не смог донести свою мысль.

Время от времени он вытягивал палец в сторону доски го, но тут же начинал корчиться от боли. Потом вновь поднимал руку в том же направлении, снова тянулся. После нескольких попыток стало ясно, что он указывает на что-то конкретное. Тиё задумалась, внимательно вглядываясь в этот жест. Если бы Цуэмон не пытался на что-то указать, то не сжимал бы кулак и не выставлял вперед один только указательный палец. Он раз за разом повторял это движение.

Страшна сила человеческого упорства. Когда Цуэмон в последний раз указал на доску, его охватила сильная судорога. В таком положении он и испустил дух. Агония длилась около десяти минут.

Похороны прошли без происшествий. Когда участники церемонии разошлись и остались только близкие: отец Тиё по имени Абэ Тёкю и ее старший брат Тэнки, произошел такой разговор.

– Говорят, в тот вечер господин Цуэмон до самой смерти пытался тянуть руку в одном и том же направлении. Будь добра, проводи нас в комнату и покажи, куда он указывал.

– Посмотрите сами, там ничего нет.

– А не махал ли он в сторону этого игрока из Эдо, Дзимпати?

– Нет. Муж, корчась от боли, постепенно полз вперед, и его положение все время менялось. Но даже сквозь страдания и судороги, через усилие, он пытался указать в сторону доски в го.

– Как странно…

Отец и брат вслед за Тиё прошли в комнату. Там они установили доску го и расположили вещи так же, как в тот день. Закончив, они принялись смотреть в сторону, куда тянулся Цуэмон, начиная с того места, где он упал, и дальше в направлении, куда он постепенно полз. Сначала палец указывал на ширму между комнатами, но постепенно смещался в сторону сада. Двор был довольно просторный, но устроен без затей, и не нашлось там ничего, на что мог намекать умирающий. Тэнки долго вглядывался в сад, потом с недоумением покачал головой.

– Все это очень странно… – Он чуть коснулся доски и приподнял ее. – Чудно… Значит, он рухнул здесь? Вот так? Похоже? – С этими словами Тэнки воспроизвел позу умершего.

– Да… похоже.

– Погоди, не отвечай наобум. Если не так – скажи. Он был здесь? В такой позе?

Тиё с удивлением воззрилась на брата. Какое у него серьезное лицо… словно сейчас укусит, так он взвился от нетерпения. В глазах плясал свирепый, почти безумный блеск. Кроме того, он и в самом деле пытался в точности воспроизвести, как корчится человек при смерти.

– Ну, перестань. Глупости какие.

– Глупости?!

Тэнки не выдержал и взорвался. Как он был раздражен, словно обезумел от негодования! Тиё в изумлении молча подошла и скрутила тело мужчины в позу креветки. Даже когда она намеренно грубо заламывала ему руки и ноги, Тэнки, не обращая внимания, изо всех сил следил за ее движениями, сосредоточившись только на том, чтобы точно воссоздать позу мертвеца.

Выгибаясь, Тэнки начал корчиться. Хватал руками пустоту, царапал татами, дюйм за дюймом двигался по полу. Время от времени он пытался вытянуть руку в сторону доски, но потом, изображая муки, снова хватался за воздух.

– Вот так?

– Ага, – ответила Тиё в полном изумлении, не раздумывая.

Но Тэнки, в своем фанатизме, не упустил ни малейшей невнимательности в ее голосе.

– Эй! Говори точно, как все произошло. Именно так?

– Да, именно так.

Тиё была потрясена до глубины души. Несмотря на одержимость, Тэнки сейчас в точности воссоздавал агонию смерти ее мужа, будто сам являлся свидетелем ее. В отличие от Цуэмона, который не мог проронить ни звука, Тэнки извергал слова, будто потерял рассудок от мучительного нетерпения. Раздался крик, полный безумия – разве это не вопль человека, стоящего на пороге смерти? Тэнки будто в самом деле стал ее мужем, который корчился и извивался в предсмертных судорогах.

Вдруг Тиё заметила кое-что еще и похолодела. В тот момент, когда Тэнки, точно одержимый, подражал предсмертной агонии Цуэмона, он мельком указывал на доску го, и словно вся его душа обратилась во взгляд, направленный вслед за пальцем. Так что же там?

Отец и брат еще два дня бесцельно бродили по саду и по горам за его пределами, а на третий день вернулись домой, в Титибу[547].

Как раз в это время войска Саттё[548] наступали на Эдо. Даже в отдаленной горной глуши слышались отголоски слухов и ощущался страх перед сапогами военных.

Крестьяне тоже не могли сохранять спокойствие, но особенно тяжко приходилось зажиточным землевладельцам, которых терзал страх грабежей. Примерно через месяц после смерти Цуэмона войска сёгуната, засевшие в храме Канъэйдзи в Уэно, были разбиты, и пожар войны, казалось, начал постепенно продвигаться от Канто к Осю. Примерно в то время отец и брат Тиё приехали на тридцать пятый день поминовения Цуэмона.

– Что поделать, – сказали они, – это место тоже может стать полем приближающейся битвы. А даже если бои обойдут его стороной, все равно сюда точно нагрянут бегущие солдаты или шайки грабителей. Когда до этого дойдет, поздно будет спасаться бегством. После смерти господина Цуэмона здесь остались только женщины и дети. Без сильного и надежного мужчины в такой неразберихе не удастся уберечь кладовую с деньгами и вещи от чужих рук. Мы соберем за день двести-триста носильщиков и упакуем все имущество за одну ночь. Лучше, пока не поздно, переезжай к нам. Горы в Титибу – единственное безопасное место. Твой дом все равно рано или поздно опустошат воры и разрушат до основания. Но если жалко бросать, можем предложить поменять его на нашу резиденцию в Титибу.

Так искусно ее убеждали. И Тиё испытывала тревогу из-за войны. После смерти Цуэмона, если не считать прислугу, в семье совсем не осталось мужчин. У его первой жены было двое детей, но обе – девочки, которые, как и их мать, страдали чахоткой. Старшую, Икуно, зная о болезни, все же выдали замуж, но девушка вскоре умерла. Младшей, Тамано, в этом году исполнилось девятнадцать. Она не прикована к постели, но часто лежит, изможденная и бледная, и еле держится на ногах.

У Тиё родился сын по имени Тота, что принесло Цуэмону необычайную радость. Но мальчику всего три года. Он только путается под ногами – мужской силой его, конечно, считать нельзя.

С такой-то семьей Тиё, разумеется, тоже предпочла бы укрыться от беды. Но пока девушка слушала уговоры отца, ей в голову вдруг пришла мысль. «Ага… А что, если…», – осенило ее.

В семье Сэндо существовала необычная семейная заповедь. О ней знали и люди со стороны, но молве изначально доверять нельзя. Однако, войдя в семью Сэндо, Тиё от самого Цуэмона узнала, что слухи соответствуют истине.

Когда старший сын в семье Сэндо достигает совершеннолетия, ему передается предание, которое хранится в семье из поколения в поколение и не покидает ее пределов. О чем оно – не ведает никто, кроме отца и сына. Ни мать, ни младшие братья не могут быть посвящены. Более того, считалось, что эта заповедь должна передаваться устно и ни в коем случае нельзя ее записывать.

Род Сэндо изначально происходил не из здешних краев. Говорят, они переселились сюда в ранние годы сёгуната Токугава[549], примерно при третьем сёгуне, Иэмицу[550]. Откуда они пришли – неизвестно, но они выкупили необъятные леса и равнины, собрали рабочих и занялись освоением – это положило начало тому, чем они владели сейчас. Раз предки могли приобрести столь обширные земли, то, без сомнений, уже тогда были богаты. Ходили по округе слухи, по-деревенски наивные, что они либо потомки павших воинов рода Тайра[551], либо находятся в родстве с домом Тоётоми[552].