– Где же ты в таком случае находилась?

– Я… я присела на корточки за забором перед домом.

– Какого лешего?

– Чтобы Тони меня не заметил. – В голосе Констанции смешивались гнев, попытка защититься и страх. – Понимаешь, машина, которую я взяла, заглохла у залива Подкова, на другой стороне Тониша, недалеко от твоего дома. На самом деле, там бензин закончился.

– И?..

– И я подумала зайти к тебе и попросить меня подвезти. Но мне не хотелось, чтобы ты что-то знал об этом деле и о моих переживаниях. Поэтому я пошла дальше по дороге пешком. Когда была уже почти у калитки, я услышала, как подходит Тони. Там недалеко фонарь, и я отчетливо видела его. Мне не хотелось, чтобы он заметил меня. Я решила: пусть зайдет в дом, к папе… для моральной поддержки, прежде чем я скажу ему все, что о нем думаю. Ты ведь понимаешь, правда?

– Наверное, да. Продолжай.

Ее тонкий голосок задрожал:

– Тони открыл калитку и вошел, двинулся наискось через лужайку к французским окнам гостиной. Открыл одно и вошел. Ну почему ты так морщишься?

– Потому что пока все подтверждает рассказ твоего отца. Хорошо!

Констанция обхватила себя руками, словно ей стало холодно.

– Если подумать… да, подтверждает, разве нет?

– Продолжай; что было дальше?

– Не знаю. Знаю только, что кто-то включил свет.

– Разве свет уже не горел?

– Только маленькая настольная лампа под металлическим абажуром. А люстра до того момента не была включена. Мне все еще не хотелось туда входить. Поэтому я перешла дорогу и спустилась к берегу, села недалеко от дороги на краю пляжа – я была такая несчастная. Я так и сидела там, когда услышала – ну, знаешь – хлопок. Я догадалась, что' это. Не такая уж я дурочка, как ты думаешь.

– Что ты сделала потом?

– Я посидела еще, наверное, пару минут, напуганная до смерти. Потом кое-как поднялась на берег с полными туфлями песка и побежала к дому.

Барлоу попытался упорядочить мысли.

– Подожди секунду, – попросил он. – Пока ты находилась там, внизу, на другой стороне дороги, ты разве видела дом?

– Нет. Конечно не видела.

– В таком случае кто-нибудь мог войти следом за Мореллом и застрелить его, а потом выйти так, что ты не заметила?

– Да, наверное, мог.

– Отлично, какое… Впрочем, продолжай!

– Фред, я прокралась по лужайке и быстро заглянула в окно. Тони лежал на полу – в точности так, как ты видел. Папа сидел в том самом кресле с револьвером в руке, как ты видел своими глазами несколько минут назад. Только он был напуган гораздо, гораздо сильнее, чем в тот момент, когда ты пришел с полицейским. Вот и все.

Повисло долгое молчание.

Барлоу порылся в карманах просторной спортивной куртки, отыскивая сигареты со спичками. Выудил одну и закурил. Пламя спички отразилось в оконных стеклах, осветило его зеленые внимательные, полные недоумения глаза, тонкие морщинки, прорезанные вокруг, и складки у рта. На мгновение из тьмы вынырнуло лицо Констанции со вздернутым подбородком. Затем спичка потухла.

– Послушай меня, Конни, – мягко заговорил он. – Я все-таки не понимаю.

– Не понимаешь чего?

– Минуточку. После того как ты услышала выстрел, сколько времени прошло до того, как ты заглянула в окно?

– О, ну неужели ты всерьез думаешь, что я могу сказать точное время? Мне показалось, минуты две. Может быть, меньше.

– Хорошо. После того как ты заглянула в окно и увидела их, что ты сделала?

– Я не знала, что мне делать. Я вернулась к калитке и осталась там. Затем я не выдержала и расплакалась, словно маленькая девочка. Я так и стояла, когда появился тот полицейский.

Барлоу кивнул, глубоко затянувшись сигаретой. Одна фраза из ее повествования, особенно выделявшаяся своей бесхитростностью, вдруг вспомнилась ему очень отчетливо: «Только он был напуган гораздо, гораздо сильнее, чем в тот момент, когда ты пришел с полицейским». Невиновный, ставший жертвой обстоятельств? Однако Фред Барлоу по-прежнему чего-то не понимал – и сказал об этом.

– Разве ты не видишь, – подчеркнул он, – что каждое сказанное тобой слово прямо-таки подтверждает версию твоего отца?

– Ну…

– Он клянется, что не впускал Морелла в дом. Подтверждено. Он клянется, что, подняв револьвер, просто сел в кресло и уставился на него. Подтверждено.

– Д-да.

– Да. В таком случае почему ты говоришь «знаю», что он застрелил Морелла? Почему ты так в этом уверена? Если я правильно помню, как только ты впервые заговорила с отцом сегодня вечером, в твоих словах звучала уверенность, что это сделал он. Почему?

Ответа не последовало.

– Конни, посмотри на меня. Ты видела что-то через окно, о чем не рассказала мне?

– Нет!

– Ты совершенно уверена?

– Фредди Барлоу, я не собираюсь сидеть здесь как на допросе, словно ты мне не веришь. И я тебя не боюсь, кстати. Ты сейчас не в суде. То, что я говорю, правда. Если ты не це-нишь то, что я стараюсь сделать, можешь катиться отсюда и… и заниматься любовью с Джейн Теннант.

– Господи, Джейн Теннант-то здесь каким боком?

– Хотелось бы знать.

– Что?

– Ничего.

– Мы говорили о твоем отце. Не понимаю, почему ты все время тычешь мне в лицо Джейн Теннант.

– Она совершенно помешана на тебе. Но ты, конечно же, этого не замечаешь?

– Нет. Я повторю: мы говорили о твоем отце. Конни, эта твоя история правдива, так?

– До последнего слова.

– Ничего не забыла?

– Ничего не забыла, так что помоги мне.

Тлеющий кончик сигареты пульсировал, разгораясь и темнея.

– В таком случае инспектор Грэм должен услышать твои показания. Это будет не полное подтверждение, возможно, оно вызовет некоторое недоверие, поскольку исходит от тебя, но, если это правда, настаивай на своем – и тогда сумеешь помочь. Но мне хотелось бы уточнить…

– Слушай! – торопливо перебила Констанция, вскинув руку.

Перегородки в летнем домике были тонкие. С другой стороны коридора до них постоянно доносилось невнятное бормотание. А теперь кто-то звучно выругался, после чего последовали громкие восклицания. Не требовалось обладать острым умом, чтобы догадаться: полиция только что сделала какое-то поразительное открытие. Сигарета у Барлоу выпала, и он затоптал ее.

Барлоу поспешил к двери. Он даже не потрудился скрыть свое присутствие, поскольку никто и так не обратил на него внимания. Дверь гостиной была широко распахнута, и потому он смог рассмотреть картину во всех подробностях.

Тело Тони Морелла лежало примерно на том же месте: два-три фута от письменного стола и параллельно ему. Однако, сделав несколько фотографий под разными углами, фотограф перекатил тело. Телефон успели вернуть обратно на стол, трубка лежала на месте. Опрокинутое кресло рядом с письменным столом поставили и отодвинули в сторонку. Грэм, Уимс и еще двое полицейских стояли на пятачке пола между телом Морелла и столом, оживленно что-то обсуждая.

На диване у противоположной стены устроился судья Айртон, покуривая сигару.

Заговорил один из экспертов из Эксетера.

– Я родился и вырос в этих местах, – заявил он. – Я их знаю как свои пять пальцев. И я говорю вам как на духу: никогда раньше не видел ничего подобного.

Инспектор Грэм, пошедший особенно яркими земляничными пятнами, не соглашался:

– Я все равно не понимаю. Что здесь такого? Это же песок.

– Ага! Только какой песок? Об этом-то я и толкую. Что за песок?

– Да всего-то нужно, – вмешался Уимс с весьма важным видом, – прогуляться по этой дороге вдоль берега, и песка надует. Он будет у вас на пиджаке и в карманах, в отворотах брюк – если на вас брюки. Я имею в виду, если на вас обычные штатские брюки, а не форменные. Вот и этому парню надуло. Смотрите.

– Глупости, Альберт, – возразил эксперт из Эксетера, явно большой любитель детективных фильмов. – Отметь хотя бы, сколько его здесь. Одной этой кучки хватит, чтобы заполнить емкость на две унции.

Инспектор Грэм отступил, чтобы поглядеть со стороны, словно художник, оценивающий перспективу, и теперь ничто не заслоняло вид Фреду Барлоу.