– Хм… Задача интересная, с одной стороны, но надеюсь ты хотя бы примерно представляешь, как выглядела моя бывшая лаборатория в столице? Если да, то честно тебе скажу – я считал её недостаточной.

– Обозначьте бюджет, – попросил я дядю, поморщившись.

Вот чую, не спрашивайте, каким местом – цифра затрат меня неприятно удивит!

Слово «лимит» не все люди науки воспринимают, как окончательную истину.

– Могу лишь предложить поучаствовать тебе в оплате её перевозки из моего имения в твоё.

– Вы сохранили свою собственную лабораторию?

– Собирал, собираю и буду собирать, – словно гладиатор, звучно впечатал дядюшка кулак в свою грудь.

Начало января принесло с собой не только новые, свежие головные боли в виде ультимативных требований Воронцова немедленно организовать полноценный выезд к аномалии.

Мы были готовы. Обоз из пяти подвод, нагруженных оборудованием, палатками, продовольствием и дровами, ждал во дворе арендованного особняка. Остальные санные повозки дожидались на улице.

Васильков с двадцатью бойцами в новой, утепленной форме и с карабинами нового образца, построился рядом. Ученые, закутанные в меховые шубы и нетерпеливо переминавшиеся с ноги на ногу, толпились у входа. Воронцов сверялся с барометром, хмурясь.

– Давление падает стремительно, – бросил он мне, как обвинение. – Вы уверены, что стоит выезжать?

– Я бы воздержался, Алексей Петрович, но следующего окна в погоде можно ждать неделю – ответил я, глядя на низкое, свинцовое небо. – Снег ещё не начался. И если вы настаиваете, то невеликий шанс проскочить хотя бы до Камышина у нас имеется.

Не угадал. Шанса у нас не было. Мы не успели даже выехать за городскую заставу, как налетел порывистый, ледяной ветер, и небо разверзлось. Это была не просто метель. Это была пурга, какая случается раз в десятилетие. Снег летел не хлопьями, а сплошной, колючей пеленой, мгновенно сокращая видимость до нуля. Ветер выл, рвал полы шинелей, забивал снегом глаза, нос, уши.

– Назад! – скомандовал я, едва перекрывая вой ветра. – В город! Немедленно! Пока дороги не перемело.

Разворачиваться в такой каше было адом. Лошади нервничали, фыркали, увязали чуть не по брюхо в наметаемых за минуту сугробах. Одна из подвод с оборудованием накренилась и чуть не опрокинулась. Васильков, покрикивая на солдат, лично помогал вытаскивать ее. Ученые, бледные и испуганные, жались друг к другу, словно пингвины.

Мы еле‑еле добрались обратно до особняка, больше похожие на снежных людей, чем на экспедицию. Отогревались чаем с ромом, за которым я послал в лавку и велел подать его в неумеренных количествах.

Воронцов, отпивая из кружки дрожащими руками, смотрел в окно, где за белой пеленой не было видно даже соседнего дома.

– Ну что, Алексей Петрович, – сказал я, подходя к нему. – Природа сама решила дать нам отсрочку. Теперь вы понимаете, с какими условиями нам придется столкнуться там, в степи?

– Понимаю, – хрипло ответил он. – Но отсрочка – не отмена. Мы должны быть там. Каждый день промедления…

– … может стоить нам жизни, если мы поедем неготовыми, – жестко закончил я за него. – Эта пурга – лучшее напоминание. Мы не в кабинете. Мы на границе, где погода – такой же враг, как и твари. Или как то, что скрывается в аномалии.

Он кивнул, не отрывая взгляда от метущего за окном снега. В его глазах читалось не разочарование, а новое, трезвое понимание.

– Что будем делать, господа? – спросил Преображенский, растирая окоченевшие пальцы.

– Готовиться, Николай Семенович, – ответил я. – Проверим и упакуем оборудование еще раз. Отработаем действия на случай непогоды в поле. Васильков проведет с вами и вашими ассистентами инструктаж по выживанию в степи зимой. А я… – я взглянул на завывающую тьму за окном, – … попробую использовать это время с пользой.

Метель бушевала три дня. Три дня, которые мы потратили не впустую. Пока за окном выл ветер и по всей губернии заметало дороги, в особняке кипела работа другого рода – кропотливая, умственная, напряженная. Мы работали с травами, добытыми Камнями, из моих запасов и, анализом остаточной магии в разных частях тварюшек, добытых в последний выезд.

Ряд измерительных приборов я увидел впервые. Те же техномагические анализаторы тканей. А уж Васильков, тот и вовсе был впечатлён, когда узнал, что костный мозг тварюшек насыщен Силой гораздо больше, чем их мясо. Почти двукратное превышение! Для него, собирающего всевозможные рецепты, способствующие росту уровней, это было – как откровение свыше!

А я… Я изучал самую современную научную технику этого мира и лавировал, не особо желая сдавать Преображенскому свои способы приготовления зелий.

Впрочем, взаимно. Он тоже проговорился, что знает несколько клановых методик, но они ему достались без права разглашения. Говоря об этом, он наверное думал, что я начну свои методы раскрывать на тех же условиях, но нет. Я всегда за честное партнёрство и взаимовыгодное, равноценное сотрудничество. А отдавать знания, ничего не получая взамен – нет уж, увольте. По пятницам не подаю… Скоро мне эти знания миллионы принесут, а что может предложить Преображенский? Чисто теоретический вес в научных кругах, где я окажусь соавтором его работ? Как по мне – жидковато. Особенно с учётом того, что среди профессуры, чванящейся званиями и степенями, я окажусь белой вороной. Выпускником военного училища, и не более.

Нет, в науку, как и в армию, мне дороги нет. Лично я был магом – боевиком и наукой не страдал. Выдавать в этом мире чужие изобретения за свои, мне претит. Денег всегда готов заработать, а слава учёного мне даром не нужна.

И в качестве политика я себя не вижу. Лучше уж в альфонсы податься, чем в политику. Чище будешь сам перед собой. Там хоть всего лишь одну даму придётся обманывать и ублажать, а не кучу народа и вышестоящих.

На четвертый день ветер стих. Степь предстала перед нами в новом, невероятном обличье. Бескрайнее, слепящее белизной море снега, уходящее за горизонт. Воздух был чист, хрустально‑прозрачен и так морозен, что в полную грудь дышать было больно. Солнце, низкое и бледное, бросало на снег длинные синие тени. Тишина стояла абсолютная, звенящая – после воя бури она казалась почти неестественной.

А экспедиция уже была в сборе.

Мы выехали на рассвете. Наш обоз растянулся на добрую версту: тяжелые сани с оборудованием, крытые кибитки для ученых, санитарная повозка, конные разъезды Василькова по флангам. Лошади фыркали, выбивая из‑под копыт облака снежной пыли. Скрип полозьев по насту был единственным звуком, нарушающим величественное безмолвие.

Дорога до заставы, обычно занимавшая два дня, растянулась на четыре. Мы пробивались через заносы, и дважды ночевали в заброшенных зимовьях и в палатках.

Ученые, несмотря на все неудобства, держались молодцом. Воронцов даже казался оживленным – суровая красота зимней степи явно производила на него впечатление. Он то и дело доставал блокнот, что‑то зарисовывал или записывал.

– Совершенно иная энергетика, – сказал он мне как‑то вечером у костра, глядя на мерцающие в черном небе звезды. – Хаос аномалии… он летом, наверное, чувствовался даже здесь. А сейчас… пустота. Но не мертвая. Словно все замерло в ожидании.

Я кивнул, не в силах объяснить, что чувствовал то же самое, но гораздо острее. Магический фон степи был не просто низким. Он был «сглаженным», как поверхность этого бескрайнего снежного поля. И от этого было еще тревожнее.

На пятый день в сизой дымке на горизонте показались темные точки – строения заставы. Скоро мы различали занесенные снегом бараки, конюшню и дозорную вышку. Над трубой штабной избы вился тонкий, прямой столбик дыма – верный признак хорошей погоды.