Нас встретил Удалов. Он вышел на крыльцо в одной гимнастерке, несмотря на лютый холод, и приложил руку к папахе.

– Добро пожаловать в гости, господа учёные, – его голос прозвучал хрипловато, но твердо. – Места, прямо скажу, маловато, но погреться и отдохнуть с дороги – всегда рады.

Застава, привычная и уютная летом, сейчас казалась крошечным, уязвимым островком в ледяном океане. Но внутри царил тот же строгий порядок. Солдаты, узнав Василькова и меня, улыбались, но не нарушали дисциплину. В казармах пахло дымом, кожей и щами. После саратовского комфорта это была настоящая, суровая реальность границы.

Воронцов и его команда, размещенные в лучшей комнате штабной избы и пустующем офицерском доме, сразу потребовали карты и свежих донесений с постов наблюдения за аномалией. Данные были скудны: «никаких изменений, фон стабилен, визуальных аномалий не наблюдается». Это их не удовлетворило.

– Завтра на рассвете – выдвигаемся к внешнему периметру, – заявил Воронцов, не терпящим возражений тоном. – Нам нужны замеры непосредственно у границы Купола. В условиях зимней стабилизации.

Удалов мрачно посмотрел на меня. Я лишь пожал плечами. Спорить было бесполезно.

Ночь перед вылазкой я провел, готовя снаряжение, заряжая артефакты и проверяя своё самое ценное и опасное орудие – энергощуп. Три дня медитации в Саратове дали свои плоды. Я чувствовал, как его «мускулы» окрепли, а «нервы» стали чувствительней. Теперь он был похож не на щупальце, а на тончайшую, невероятно прочную и упругую нить, которую можно было протянуть на несколько десятков сажен. Завтра предстояло испытание. Не в теплой комнате, а в ледяной пустоте, на пороге непостижимого.

Лежа в темноте на жесткой койке и слушая завывание ветра в печной трубе, я думал о том, что мы делаем. Мы, горстка людей, вооруженных примитивными по сравнению с тем, что скрывалось в аномалии, инструментами, собирались сунуть пальцы в работающий механизм Бога. Или Дьявола. Или просто Хозяина, который мог вернуться в любой момент и спросить, что это за букашки копошатся у его станка.

– «Денег всегда готов заработать, а слава учёного мне не нужна», – вспомнил я свою недавнюю мысль. Сейчас она казалась смешной и мелкой. Мы стояли на пороге открытия, которое могло перевернуть все. И не важно, кто его совершит – ученый, солдат или алхимик‑одиночка. Важно было понять, что мы открываем: дверь в будущее или крышку собственного гроба.

За окном завыл ветер, поднимая лёгкую снежную метелицу. Утром мы шагнем в эту поземку, навстречу тишине, которая может оказаться громче любого крика.

Обозники доставили подотчётную мне группу учёных почти к самой Яме. Последние триста – четыреста шагов им пришлось пройти пешком, порой по щиколотку утопая в снегу, но идя по уже тропе, протоптанной солдатами.

– Сообщаю тем, кто идёт под Купол в первый раз, – слегка усилил я голос магией, – С момента захода в аномалию вы все обязаны подчиняться либо моим приказам, либо командам ротмистра, который охраняет ваши жизни. Все остальные команды второстепенны. Если это кому‑то непонятно, то объясню попросту – если ваши неадекватные действия подставят всю группу, то я сам вас ликвидирую, чем бы это потом мне не грозило. Мёртвым припарки ни к чему. Забудьте про свои чины и звания! Мы заходим в аномалию, и вполне возможно, что из неё вернутся не все. И да, мне плевать на титулы тех, кто своими действиями подставит весь отряд. Заранее благодарю за понимание! – нагрузил я учёных, под самое «не могу».

Жестил, понятное дело, но так они проще понимают, что шутки‑то закончились.

Процедура входа под внешний Купол прошла как по нотам. Тишина здесь была абсолютной, почти гнетущей. Снег лежал ровным, не тронутым ветром слоем. Даже звук шагов казался неестественно громким.

Ученые, забыв про усталость и страх, сразу же бросились устанавливать приборы. Воронцов ходил вокруг границы невидимой стены, прикладывая к ней то резонатор, то какой‑то сложный кристаллический компаратор. Магистры, дрожа от холода, снимали показания.

– Фон… он не просто низкий, – пробормотал Воронцов, не отрываясь от шкалы прибора. – Он отсутствует. Как вакуум. А Купол… он не сопротивляется. Он «пропускает». Как будто… его функция изменилась.

Я стоял чуть в стороне, прикрыв глаза, и раскинув энергощупы. Они легко скользнули во все стороны. Я ощущал знакомую структуру пространства внутри, ту самую упорядоченную пустоту. Но сегодня в ней было что‑то новое. Легкая, едва уловимая… рябь. Словно спокойная поверхность воды, по которой прошел далекий отголосок камня, брошенного за горизонт.

– Господа, – сказал я, открывая глаза. – Внутри что‑то происходит. Неопасное, но… изменения есть. Я рекомендую не затягивать первичные наблюдения.

Воронцов лишь кивнул, собрав приборы, и его примеру последовали все остальные.

– Идем к Внутреннему Куполу.

Внутренний Купол по‑прежнему напоминал переливающуюся перламутровую пленку. Но сегодня его переливы казались медленнее, бледнее. Как будто он терял силы.

Я, как и в прошлый раз, организовал Пробой. Эффект был тем же – тихий шелест, легкое головокружение, искажение воздуха. Никакого выброса. Все так же, как и раньше.

Мы вошли. Контраст был уже не таким шокирующим. Лес из фосфоресцирующих растений стоял, но свет его казался тусклым, будто приглушенным. Воздух был теплым, но не парящим. Пахло не озоном и пыльцой, а скорее… сыростью. Как в погребе. Этаким застоявшимся воздухом, но без ноток затхлости.

Ученые замерли, пораженные. Даже Воронцов на несколько секунд потерял дар речи, уставившись на гигантское темное сооружение в центре поляны. Затем его охватила лихорадка деятельности. Он, Преображенский и остальные бросились к стене с глифами, устанавливая штативы, фотоаппараты, спектрографы.

Я же стоял на месте, и ледяная рука сжала мое сердце. Мои энергощупы, которых я вытянул несколько штук, ползли по стене, считывая ее состояние. И они передавали мне не пульсацию энергии, а… тихий, методичный треск. Звук ломающегося, крошащегося под нагрузкой хрусталя.

– Алексей Петрович, – тихо, но четко сказал я. – Отойдите от стены. Все. Немедленно. ВСЕМ ОТОЙТИ!

Воронцов обернулся, раздраженный.

– Штабс‑ротмистр, мы только начали…

– ОТОЙДИТЕ! – рявкнул я уже без всякой магии, одним чистым командным голосом, от которого вздрогнули даже бывалые солдаты Василькова.

Ученые в растерянности отступили на шаг. И в этот момент прямо перед носом Воронцова, на высоте его глаз, участок стены размером с поднос из ресторана… просто исчез. Не расплавился, не испарился. Он перестал существовать. На его месте осталась пустота, через которую был виден темный, полированный камень, лежащий за ней. Пустота была идеально ровной, с четкими геометрическими гранями.

В наступившей тишине раздался легкий, сухой щелчок. Еще один фрагмент защиты, на этот раз выше, пропал. Затем третий, в метре в стороне.

– Что… что это? – прошептал Преображенский.

– Дезинтеграция, – хрипло сказал Воронцов. Его лицо было пепельным. – Локальная, управляемая… Но почему? Система самоуничтожается?

– Не самоуничтожается, – сказал я, чувствуя, как мои щупы фиксируют нарастающую волну разрушения, идущую из глубин сооружения. – Она… сворачивается. Завершает работу. Выполнила программу.

Как по команде, исчез целый вертикальный столбец глифов. Затем следующий. Процесс шел не хаотично, а с холодной, неумолимой логикой. Словно невидимый резец вырезал куски схемы, стирая их с реальности. Лес вокруг нас тоже начал меняться. Фосфоресценция гасла. Листья на невиданных деревьях теряли цвет, становясь увядшими и хрупкими. Один за другим они осыпались, превращаясь в мелкую, пепельную пыль, даже не долетая до земли.