– Не верю я знахаркам.

– Так верить тебя никто и не заставляет. Просто попрошу её тебя осмотреть, пока ты чай пьёшь после завтрака. Времени её визит у тебя ни минуты не займёт, а глядишь, и посоветует Авдотья что дельное, – зачастила купчиха, прекрасно изучив за годы совместной жизни, как можно успешно добиваться своего, не нарываясь.

– Десяти рублей мне не жалко. Зови свою ведьму. Хоть посмеюсь, на её потуги глядя, – отмахнулся Савва Тимофеевич от быстрого потока слов, привычно пропуская болтовню жены мимо ушей и едва улавливая суть её речи.

Впрочем, супруга только этого и добивалась. Она тут же замолчала, изобразила поклон и дождалась, когда он поднимется с дивана, чтобы проводить его до крыльца, перекрестив напоследок.

Ведунья появилась на следующее утро. Сначала она тихо и безучастно сидела в конце стола, но стоило купцу начать чаёвничать, как она встала и переместилась к нему за спину.

– А сядьте‑ка ровно, Савва Тимофеевич, – ледяным голосом произнесла Авдотья, положив руки на плечи Прянишникову, – Эка угораздило же вас, – тяжко выдохнула она, спустя десяток секунд, и лишь после этого вернулась обратно на своё место, ничего не сказав.

– Авдотьюшка, может ещё оладушек? – участливо подсела к ней хозяйка дома, – Ты ещё мёда липового не отведала, а уж какое у меня варенье земляничное этим летом вышло… Отроду оно мне так не удавалось!

– Сильно твоего мужика кто‑то приложил. Нет, не мастер. Это от души пришлось, и как бы не посмертное проклятие на муже твоём. Редко такое бывает, но если кто‑то от души умудрится проклясть, перед тем, как руки на себя наложит, то снять такое почти невозможно. Я так точно не смогу. Не по моим силам будет, – призналась ведунья, – Да и любой другой трижды подумает. Непростое проклятье. Оно и перекинуться может, стоит лишь чуть‑чуть ошибиться.

– Матушка ты наша, но ты же подскажешь, кто помочь с этой напастью может? Ты лишь намекни, а дальше я сама… Ничего не пожалею, и тебя за совет верный не обижу, – горячечно зашептала купчиха.

Авдотья отломила кусочек оладушка, обмакнула его в густой мед и медленно, словно размышляя, прожевала. Её глаза, тёмные и пронзительные, как у старой вороны, изучали испуганное лицо купчихи.

– Молодёжь, она отчаянная, на всё пойдёт, – наконец, изрекла ведунья, отпивая чай из блюдечка. – А твоему Савве Тимофеевичу, выходит, по силе да по упорству кого‑то сильного сыскать надо. Колдуны да знахари – они у нас даже за мелочи порой браться боятся, разве что сглаз снять да порчу отвести. А тут… душа на кон легла. Ты слыхала про дворянку Янковскую?

Купчиха заморгала, перебирая в памяти знакомые фамилии.

– Полька, что ли? Но какое нам до неё дело? Она в наш купеческий круг не вхожа.

– Именно что не вхожа, да и не полька она. Фамилия‑то по мужу, – усмехнулась Авдотья. – Но помочь может. У неё… знакомый один есть. Человек опасный и сильный. Из тех, кто против воли своей в нашем мире оказался и выживать научился. Он по таким делам, как ваше, специалист. Тяжёлые случаи разбирает. Но его уговорить надо, а он, по слухам, незнакомых людей сторонится. Недоверчивый. Зато Лариса Адольфовна для него – единственный голос, который он слушает.

– Так я как к ней подступлюсь? – растерянно спросила купчиха. – С пустыми руками не подойти, а что такой даме предложить – ума не приложу. Деньги? У неё наверняка своих полно.

– Умом подступайся, – отчеканила ведунья, доедая оладушек. – Две дочки у неё на выданье. И с деньгами на приданое у них всё не очень хорошо. Кстати, с её дочерей проклятие этот её знакомец снял, и скажу по секрету, что было оно далеко не простое. Из наших, саратовских, никто бы против него не сдюжил. Но на меня даже не вздумай ссылаться, когда договариваться начнёшь. Больно уж опасная работа с твоим мужем предстоит. Если вдруг пойдёт что не так… – начала было ведунья, но сообразив, что лишнее болтает, тут же прикусила язык, старательно закашлявшись.

Утром у меня на столе лежала записка от соседки: «Владимир Васильевич, Савва Тимофеевич Прянишников, купец первой гильдии, на проклятие жалуется и готов изрядные деньги за его снятие заплатить. Мне стоит договариваться о вашем визите? Ваша Янковская Л. А.»

– Хм, а почему бы и нет? – высказался я вслух, рассматривая почту, – Изрядные деньги… Интересно, какую сумму купец первой гильдии считает «изрядной»? – легкомысленно заметил я, сожалея, что мой отпуск уже через четыре дня подходит к концу, а тут ещё несколько приглашений поступило, на которые я уже никак не попадаю, – Деньги мне не помешают, а то, что в клиентах купец будет – это тоже не плохо. Заодно полезное знакомство заведу.

Про то, что дорога в Ад вымощена благими намерениями, я на тот момент как‑то запамятовал…

Дом купца первой гильдии Саввы Тимофеевича Прянишникова заметно отличался от особняков дворян. В его облике не было и тени их аристократической небрежности или утонченной изысканности. Он стоял на отшибе, на самой границе дворянских кварталов и рыбацкой слободы, где улица уже переходила в торговый тракт. Со стороны мне показалось, что дом вырос из самой земли, из груды товаров и денежных мешков.

Это была не усадьба, а настоящая, пусть и одноэтажная крепость делового человека. Срубленный из добротных, толстенных бревен, дом поражал не красотой, а силой и основательностью. Стены, темные от времени и непогод, не красили и не белили – их богатством была сама эта вековая древесина, просмоленная и неуязвимая. Окна были невысокие, словно прищуренные, с массивными ставнями, окованными железом – не для красы, а на случай нашествия лихого люда.

Крыша на доме крутая, двускатная и венчал ее не дворянский герб, а практичный флюгер в виде кораблика – символ торговой удачи Саввы Тимофеевича, его главная гордость и молчаливая молитва.

Но главной диковинкой дома была его двойная жизнь. С фасада он казался суровым и закрытым, но стоило пройти через тяжелую, обитую железом дверь – и мир менялся.

Внутри дом был поделен на две равновеликие, но совершенно непохожие половины.

Первая – «для людей» – представляла собой просторные, светлые горницы с белеными стенами и потолками, поддерживаемыми резными матицами. Здесь стояла добротная, но простая мебель из дуба и карельской березы, а на полах лежали мягкие, домотканые половики. Воздух был густой, наваристый – пахло свежим хлебом, ладаном из красного угла и сушеными травами. Это была обитель семьи, покоя, традиционного старообрядческого уклада.

Вторая же половина была «для дела». И попасть в нее можно было не с парадного крыльца, а через отдельный, ничем не приметный вход сбоку, ведший прямиком в контору. Вот где билось настоящее сердце дома! Стены здесь были заставлены тяжелыми, до потолка, шкафами с конторскими книгами, укладками деловых бумаг и образцами товаров. В углу стоял несгораемый железный сундук, а на столе под зеленым суконным колпаком лежали счеты, гусиные перья и песочница для чернил. Воздух здесь был иной – терпкий, возбуждающий, сотканный из запахов воска, дорогой бумаги, кожи переплетов и легкого, едва уловимого аромата заморских пряностей, будто сочащегося из самих стен.

И везде, в обеих половинах, царил идеальный, выверенный до мелочей порядок. Каждая вещь знала свое место, каждый гвоздь в стене был вбит с пользой. Ничего лишнего, ничего ради одной лишь прихоти. Даже богатство здесь было не напоказ, а как капитал: дорогие иконы в тяжелых окладах, добротное серебро, плотные, шелковые занавеси – все это было весомо, осязаемо и работало на репутацию.

Таким показался мне дом Саввы Прянишникова – не дворец для балов и приемов, а надежная, крепкая скорлупа, внутри которой копилось, зрело и приумножалось его главное достояние: дело, имя и капитал.