– Но лучше давайте договариваться по‑настоящему. Вы можете получить не просто бумаги. Вы всё ещё можете получить меня. Мои знания, мой опыт. Но вы получаете это на моих условиях. Контракт. Наёмный отряд. Финансирование. И неприкосновенность моих людей. Иначе, господа, вы уедете с пачкой интересных, но бесполезных иероглифов. А следующую Аномалию будет тушить уже не штабс‑ротмистр Энгельгардт с его десятком, а ваши пушки. И мы же все догадываемся, насколько они не эффективны против того, что не имеет плоти? Не так ли?

– Александр Николаевич, я бы попросил представить нам вашу научную работу по Аномалиям, – важно и грозно начал Воронцов, когда мы с дядюшкой на следующее утро прибыли в особняк, всё ещё снимаемый для группы столичных учёных.

– Сожалею, но у меня нет научных работ на эту тему, – с улыбкой прищурился профессор Энгельгардт.

– Но ваш племянник…

– Да, я сказал ему, что возможно меня заинтересует изучение Аномалий, но… скоро весна.

– Представьте себе, я об этом догадываюсь, – желчно отреагировал Воронцов, – И что с того?

– Ну, как же… – вполне правдоподобно всплеснул дядюшка руками, – Я готовлю большой проект по развитию урожайности зерновых в условиях Поволжья. Ни на что другое сейчас попросту нет времени. Возможно, после сбора урожая и систематизации итоговых результатов я вернусь к тому вопросу, который вас волнует.

– А вас он не волнует?

– Меня – нет, – сказал дядюшка, как отрезал.

– И то, что Аномалии ежегодно уносят сотни, а то и тысячи жизней, вам всё равно?

– Голод или плохое питание уносят в десятки раз больше, – легко парировал дядюшка демагогию высокопоставленного чиновника от науки, – Так что я более, чем уверен, что занимаюсь тем, чем должен, если вы имеете в виду мой долг, как гражданина. Никаких других долгов у меня на сегодняшний день нет.

– Тем не менее, какие‑то догадки вы высказали?

– Догадки… да, неопределённые мысли мелькали, но я не поставлю на кон своё честное имя, между прочим, весьма известное в научном мире, если начну разбрасываться «догадками». Так что догадки, вещь такая, растяжимая. Они и у вас наверняка имеются. Для начала поделитесь с научным сообществом своими «догадками», глядишь, в спорах родится истина. А я, без глубокого изучения вопроса от высказывания мыслей воздержусь, чтобы не прослыть пустозвоном.

– Тем не менее, ваш племянник, – кивнул Воронцов в мою сторону, – Сказал, что у вас есть теория, которая многое объясняет.

– Теория, которая родилась у камина под бокал вина и построена на многочисленных допущениях? Простите, господа – это даже не смешно.

– А вы Владимир Васильевич, ничего не хотите сказать? – спросил у меня Васнецов, заметив, с каким интересом я наблюдаю за их околонаучным спором.

Дядюшка – зубр. В искусстве подобных бесед он поднаторел настолько, что даже эти господа вдвоём с ним не ровня.

– В науке я не силён, – открестился я от захода на те поля, где опыт дискуссий моих собеседников весьма высок, – Но и говорить я не расположен. По крайней мере до тех пор, пока не увижу среди нас местного представителя Имперской жандармерии – капитана Погорелова и, пожалуй, полковника Артамонова. Всё, что я мог вам сообщить без их участия, я уже сказал.

– При чём здесь жандармерия? – поморщился Воронцов при упоминании службы, на которую он не имеет никакого влияния.

– Самое прямое. Во время службы в погранвойсках мне пришлось оформить несколько подписок о неразглашении секретных сведений. Вы же желаете что‑то узнать про Аномалии и то, в чём они, по моему мнению, сходятся с теорией профессора Энгельгардта. Задайте свои вопросы письменно, и я на них так же письменно отвечу, но лишь после согласования с жандармерией. И не забудьте упомянуть авторство профессора, иначе я этого вопроса в своих ответах не коснусь, – старательно изобразил я из себя недалёкого служаку, обеспокоенного ответственностью за данные им подписки.

Ох, как же их проняло!

Опытные бюрократы, они сразу поняли, что вопросы и ответы, письменно оформленные через жандармов, сразу поставят крест на их попытках приписать себе авторство новой научной теории.

Дальнейшая беседа вышла вялой. Новых идей и рычагов давления у наших собеседников заготовлено не было, а от всех старых мы вроде бы отбились. Более того, местами сами перешли в наступление, привлекая к нашим научным спорам серьёзные службы. Сдаётся мне, не всё так гладко у господ экспроприаторов, как они говорят. По крайней мере мой стряпчий уже руки потирает, но рекомендует пока не показывать вид, что мы догадываемся о ряде неправомерных действий и всё документировать. Закон – это палка о двух концах!

Тем не менее, люди Васнецова мои мастерские посетили. Видели бы вы их лица, когда на них начали оформлять разрешение и пропуска. Там они теперь все поимённо отмечены, как и прописаны причины выдачи разрешения на посещение.

Ага. «По настоянию тайного советника Воронцова Алексея Петровича, который посчитал сие ознакомление необходимым, исходя из государственной необходимости и существующих законов».

Файнштейн, мой стряпчий, чуть не зарыдал от восторга, увидев под таким документом подписи проверяющих. Вот чего уж не ожидали господа, так это увидеть сурового десятника и вооружённую охрану, которые встретили их у ворот и, взяв под охрану, настоятельно порекомендовали им пройти в канцелярию и оформить там всё честь по чести, а иначе… Короче, они и сами не заметили, как лишнего подписали, оформляя пропуска.

Подставился Воронцов здорово. Столичная служба горазда на выкрутасы. Ибо конкуренты не дремлют. Стоит заполучить «превышение служебных полномочий», как и до «несоответствия занимаемой должности» недалеко. Понятно, что такую фигуру, как Воронцов не просто подвинуть, но и репутационные потери он способен здраво оценивать.

Гришка, тот мелкий подросток – самородок, которого я привёз с собой с погранзаставы, опять что‑то вытворил. Дважды.

Его утренний густой бурый дым из форточек, с которым он сам справился, после обеда сменился на вылетевшие стёкла одного из окон.

Хоть как‑то наказывать мелкого гения я запретил, оттого все дожидались моего возвращения.

Гришка сидел на скамье в углу мастерской, залитой скупым мартовским солнцем, и с виноватым видом глядел на осколки стекла, аккуратно собранные в ящик. От него пахло дымом, серой и чем‑то острым, озоном. Его руки были в саже, а в глазах, несмотря на испуг, горел тот самый неугомонный, цепкий огонёк.

– Ну, что там на этот раз, Архимед? – спросил я, снимая перчатки и подходя к его рабочему столу, заваленному медной проволокой, кристаллами сколотого кварца и листами, испещрёнными его корявым, но удивительно точным почерком.

– Да вон, барин… – он ткнул пальцем в невзрачную на вид латунную коробочку, от которой ещё тянуло теплом. – Хотел малый аккумулятор поля сделать. Чтоб без кристалла, на инерции… По вашим чертежам к щитам прикидывал. Всё вроде сходилось, а как запустил… дым пошёл. Я форточки открыл, потушил. Подумал – пересчитаю. Пересчитал. Вроде ошибку нашёл – в седьмом контуре сопротивления не хватало. Добавил кусочек серебра… И тут бабах. Стекло вдребезги.

Я взял в руки обугленную коробочку. Внутри, среди оплавленных витков, угадывалась сложная, почти интуитивно правильная структура. Мальчишка, не зная половины теорий, нащупал принцип резонансного накопителя. Пусть и взрывоопасного.

– Силу импульса не рассчитал, – констатировал я. – Контур замкнулся на себя, энергия не вышла наружу, а детонировала внутри. Стеклом отделался – и то счастье. Руки‑то хоть целы?

– Целы, – буркнул Гришка, показывая ладони, лишь слегка опалённые.

– Хорошо. Вот тебе новое задание. – Я достал из портфеля эскиз. – Видишь? Упрощённая схема. Не накопитель, а стабилизатор. Для полевого щита‑накладки. Нужно, чтобы он не просто защищал, а гасил обратную волну, если щит пробивают. Чтобы солдата не швырнуло и не контузило. Дым и взрывы – не приветствуются. Думай о буферных контурах.