Глаза Гришки загорелись с новой силой. Он уже тянулся к карандашу, забыв и про выговор, и про разбитое стекло. В этом был его главный талант – сгорать идеей дотла, не оглядываясь на пепелище за спиной.

– И, Григорий, – добавил я уже строго. – Следующий опыт – только в присутствии Федота или меня. И только в каменном углу, под вытяжным зонтом. Понял? Я тебя не для того из гарнизона выдернул, чтобы ты тут как фейерверк на Масленицу сгорел.

– Так точно, барин! – он выпрямился по‑солдатски, хотя военной выправки в его сутулой, худой фигурке было ноль.

Это мой промах. Недосмотр. Сегодня же Самойлову накажу, чтобы парня к тренировкам приобщили.

Отправив его под присмотр к Федоту, я прошёл в свой кабинет, где уже ждал стряпчий Файнштейн, потирая руки не столько от холода, а от предвкушения.

– Владимир Васильевич, ситуация проясняется! – начал он, раскладывая на столе бумаги. – Наши друзья из столицы действуют… как говорится, с оттягом. У них нет единого мандата. Воронцов действует от Комитета по неординарным явлениям, но его полномочия расплывчаты. Васнецов – от Академии Наук, но его интерес сугубо научный. Полковник Сорокин, как выяснилось, от Военно‑учёного комитета, а капитан Закреев – прямая указка от Барятинского. Они друг другу не подчиняются, а, судя по всему, и не очень‑то доверяют один другому. Воронцов пытается всех возглавить, но… – Файнштейн многозначительно похлопал по бумаге с разрешением и пропусками. – Этот документ о «государственной необходимости» – его личная инициатива. Очень прискорбная. Под таким соусом можно что угодно проверять. Но если проверка не даст результата, полезного именно для его ведомства, а даст, скажем, прибыльный контракт армии… Коллеги по межведомственному комитету будут недовольны. Очень. И вам в суд можно подавать, если желание есть.

Я усмехнулся. Всё шло по плану. Разрозненность противника была нашей силой.

– Значит, надо дать каждому то, что он хочет, но так, чтобы это усилило нас, – заключил я. – Васнецову – данные для науки. Но не даром. Пусть выхлопочет для дяди официальный статус «консультанта по аномальным зонам» с оплатой из академических фондов. Полковнику и Закрееву – работающий прототип полевого стабилизатора нового поколения. И готовый контракт на поставку. А Воронцову…

– Воронцову, – подхватил Файнштейн, – можно подсунуть отчёт о «потенциальной опасности кустарных производств вблизи аномалий» и проект постановления о создании «государственно‑частного испытательного полигона» под нашим управлением. Он получит видимость контроля и отчёты для начальства, а мы – официальный статус и, возможно, землю под расширение.

– Гениально, – одобрил я. – Готовьте бумаги. Но сначала – прототип. Без работающего артефакта все наши хитрости – пустой звук.

Вечером, когда мастерские затихли, я спустился в подвал, переоборудованный в личную лабораторию. На столе лежали два предмета. Первый – усовершенствованный «инкубатор роста». Вместо громоздкого горшка – плоский, похожий на пресс‑папье диск из сплава меди и никеля, с тончайшей сеткой каналов внутри. Он должен был не просто стабилизировать рост, а структурировать воду для полива, делая её «ближе» по свойствам к эталонной, здоровой почве. Два дня такого «полива», а по сути – промывке почвы, и можно получить грунт, заряженный магией, в весьма широком спектре его кислотно‑щелочных характеристик. Мечта для тех, кто занимается выращиванием рассады для огорода.

Второй – тот самый стабилизатор для щита. Компактная, обтекаемая пластина, в которую я вплавил не только кварц, но и осколок Камня, добытого ещё в Булухтинской аномалии. Он должен был не просто гасить удар, а частично поглощать и рассеивать чужеродную энергию, преобразуя её в безвредное тепло. Это даже не сам артефакт, а всего лишь дополнение к уже имеющейся защите, но усиливающий её раза в три.

Я включил магический светильник, и при его холодном свете принялся за тончайшую работу – выводил иглой‑гравером заключительные руны синхронизации.

Мысли о Воронцове, контрактах и интригах отступили. Остался только металл, кристалл и воля, связывающая их в единое целое. Здесь, в тишине лаборатории, под спокойный гул вытяжки, я был не бароном или отставным штабс‑ротмистром, а просто мастером. Тем, кто из хаоса энергии и материи мог создать порядок и пользу.

Именно это и было моей главной защитой. Они могли пытаться забрать чертежи, купить завод, запугать или подкупить. Но этот навык, это чутьё, наработанное годами проб, ошибок и озарений, принадлежало только мне. И пока оно было со мной, я оставался не добычей, а партнёром. Или, если придётся, – грозным противником.

Где‑то в доме, видимо в зале, ударили часы. Было уже за полночь. Я отложил инструмент, бережно накрыл оба артефакта льняной тканью и потушил свет. Завтра начнётся новый акт нашей с гостями из Петербурга пьесы. И мои новые «игрушки» должны будут сыграть в ней свою роль.

На следующее утро я провёл первую демонстрацию. Не для всей делегации, а адресно. Полковнику Сорокину и капитану Закрееву в тире при городском полицейском управлении я показал щит‑накладку с новым стабилизатором. Заряженная пластина толщиной в палец выдержала три выстрела из кавалерийского карабина с расстояния в двадцать шагов. Солдат в учебной кольчуге, к которой был прикреплён щит, отлетел на полшага, но не упал и не был контужен. Обратная волна ушла в пластину, раскалив её до слабого свечения. Сорокин молча осмотрел стрелка, потрогав его плечо, потом взял в руки остывающий артефакт.

– Срок службы? – спросил он коротко.

– Десять‑пятнадцать таких импульсов при полной зарядке кристалла, – ответил я. – Потом требуется перезарядка у мага не ниже пятого уровня. Или замена сердечника. Армейская оптовая цена – сорок пять рублей.

Себестоимость одного «усиленного» щита – двадцать семь рублей. Но им про это знать не обязательно.

– Тридцать, – немедленно парировал полковник.

– Сорок, при заказе от тысячи штук с предоплатой в тридцать процентов, – так же быстро ответил я. – И вы получаете эксклюзив на год. Никто, кроме вас и Кавказского корпуса, их не получит.

Сорокин и Закреев переглянулись. Я видел расчёт в их глазах. Сорок рублей – это всё равно в два раза дешевле импортных аналогов, которые к тому же не стабилизировали удар, а лишь создавали барьер.

– Предварительный контракт на две тысячи штук, партиями по пятьсот, – кивнул полковник. – Но первый заказ – через месяц. Как вы догадываетесь, сам я такие решения принимать не уполномочен. И нам нужен ваш человек для обучения инструкторов.

– Договорились, – сказал я, и мы пожали руки.

Мост к армии был построен.

Васнецову я показал «инкубатор роста» на опытном участке усадьбы, где дядя ставил свои агрономические опыты. Через два дня полива структурированной водой чахлая, пожелтевшая рассада капусты ожила, выпрямилась и дала новые, сочно‑зелёные листья. Профессор снимал показания своими приборами, бормоча что‑то о стабилизации клеточных мембран и гармонизации эфирного фона.

– Это революция в сельском хозяйстве зон риска! – воскликнул он. – Владимир Васильевич, вы должны опубликовать…

– Я инженер, а не учёный, Пётр Аркадьевич, – мягко прервал я его. – Моё дело – делать работающие вещи. А систематизировать, описывать и внедрять – дело Академии. Например, под руководством такого консультанта, как профессор Энгельгардт. При должном финансировании его отдела, разумеется. Пользу для страны вижу несомненную.

Васнецов понял намёк. Он хотел данных и славы первооткрывателя. Я давал ему и то, и другое, но через дядю. Это было элегантнее и безопаснее.

С Воронцовым было сложнее. Он отказался от личной встречи, прислав сухую записку с требованием «предоставить все имеющиеся отчёты для служебного пользования». Я отправил ему то, что уже было в открытых докладах городской управы, приложив сопроводительное письмо от стряпчего с вежливыми вопросами о правовых основаниях такой просьбы и напоминанием о подписанных им же пропусках. Это была игра на нервах. Он должен был либо отступить, либо полезть в бюрократические дебри, где Файнштейн уже расставил свои ловушки.