Первым делом – краткий разбор в кабинете Удалова. Майор, все еще находясь под впечатлением, расхаживал по кабинету.

– Итак, господа, итоги, – начал он, потирая руки. – Фон снизился почти вдвое. Система сброса сработала. Карлович, ваши расчеты оказались точными. Львов… – Удалов остановился напротив вечно хмурого штабс‑ротмистра. – Ваша идея со «спуском пара» спасла нас от больших проблем. Благодарю.

Львов, не привыкший к прямым похвалам, лишь кивнул и пробормотал что‑то невнятное про «стандартные саперные процедуры», но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

– Теперь главный вопрос, – Удалов сел за стол. – Когда идем внутрь? Штаб ждет доклада.

– Дайте людям отдохнуть денек – другой, Викентий Константинович, – предложил Васильков. – И артефакты нужно проверить. Мои стрелки докладывают – после вскрытия сразу трёх Пробоев у некоторых оберегов потрескались кристаллы.

– Мои накопители тоже изрядно нагрелись, – поддержал я. – Нужно время, чтобы сбросить избыточный заряд и провести диагностику. Плюс я хочу добавить в экипировку группы дополнительные фильтры. После вчерашнего я лучше представляю, с каким именно фоном мы можем столкнуться.

– Согласен, – кивнул Удалов. – Отдых, проверка снаряжения. Выход – послезавтра на рассвете. Карлович, к утру подготовьте уточненные карты прилегающей к Внутреннему Куполу территории. Когда пелена поредела, наши наблюдатели смогли разглядеть больше деталей. Опросите их.

Карлович, сияя, кивнул. Такая работа ему по душе.

Вечер в офицерском собрании прошел в необычайно приподнятом настроении. Даже самые заядлые скептики, слышавшие гул и видевшие свечение во время операции, теперь смотрели на нашу четверку с явным уважением. Львов, обычно сидевший в углу с кружкой, на этот раз оказался в центре внимания. Ему подливали, задавали вопросы, а он, хоть и ворчал, но подробно объяснял принцип работы «стравливающих каналов».

На следующее утро застава жила своей обычной жизнью, но с ощущением затишья перед бурей. Я с утра заперся в своей мастерской с Гришкой. Мы разобрали все артефакты, участвовавшие в операции. Картина была схожей: перегрев, микротрещины в проводниках, несколько кристаллов с внутренними сколами.

– Ничего критичного, – заключил я, – Но запас прочности снизился. Нужно или чинить, или брать новые.

– Новые надежнее, – буркнул Гришка, с любовью протирая один из накопителей. – Я к вечеру дюжину новых соберу. Для тех, что поопытней и с вами пойдёт.

Пока он работал, я занялся экипировкой. На основе вчерашних данных я модифицировал стандартные обереги, добавив в них дополнительные контуры для более эффективного рассеивания фонового излучения. Получился своего рода «магический респиратор», ослабляющий давление на психику и тело.

После обеда ко мне заглянул Удалов.

– Как успехи, Владимир Васильевич?

– В норме, – я показал ему готовые амулеты. – Завтра моя группа будет готова. Кстати, наблюдатели ничего нового не докладывали?

– Тишина, – ответил майор. – И вокруг заставы, и у Купола. Слишком тихо. Как будто все живое попряталось и затаилось после вчерашнего. Меня это настораживает.

– Меня тоже, – согласился я. – Такое затишье редко сулит что‑то хорошее. Но другого выхода у нас нет. Надо идти, иначе вся наша предварительная подготовка насмарку.

Вечером, закончив с подготовкой, я вышел на вал. Ночь была ясной и морозной. Внутренний Купол, обычно отсвечивающий в такую погоду в небо, теперь был незаметен.

Путь внутрь аномалии открыт. Но что ждёт нас за этой дымкой?

Оставалось меньше суток, чтобы это выяснить.

Весь вечер после ужина я отвёл на письма.

Писать пришлось много. Начал с дядюшки. На тот случай, если я не вернусь из завтрашнего рейда, я подробно описал, в каких тетрадях у меня приготовлены эскизы и прописаны рунные цепочки для тех артефактов, которые помогут выращивать урожаи. Заодно, «завещал» ему своего ученика Гришку, почти уверенно утверждая, что он‑то в моих записях разберётся, пусть и не сразу.

В самом конце добавил приписку про то, что в сейфе у меня в кабинете лежит заверенное завещание на его имя, а его копия находится у нашего знакомого стряпчего.

Потом написал Янковским. Следом – капитану жандармерии. И последнее – своему управляющему Полугрюмову.

Нет, умирать я не собираюсь, но чёрт его знает, как этот выход может сложиться.

Запечатав и положив перед собой последнее, четвертое письмо, я с облегчением выдохнул и откинулся на спинку стула. Дело было сделано. Четыре конверта лежали стопкой на краю стола, как четыре гирьки, снятые с души. Смерть я, конечно, не планировал, но опыт подсказывал – глупо погибать, из‑за собственной беспечности оставляя дела в хаосе.

В печи потрескивали дрова, отбрасывая на стены через прорези дверцы длинные, пляшущие тени. Я потянулся к графину с вишневой наливкой, налил себе полную стопку и выпил залпом. Терпкая сладость разлилась теплом по усталому телу.

Мысли вертелись вокруг завтрашнего дня. Второй Купол. Все расчеты Львова, все мои приготовления – всё это была теория. А на практике… На практике нас могло ждать что угодно. Пустота. Или нечто, с чем никто из нас никогда не сталкивался.

В дверь постучали.

– Войдите.

На пороге стоял Удалов. Он скинул с плеч промерзшую шинель и подошел к камину, растирая руки.

– Письма родным пишешь? – кивнул он на стопку конвертов.

– Что‑то вроде того, – ответил я, пододвигая ему стопку и графин. – На всякий пожарный.

– Понимаю, – Удалов налил себе, задумчиво покрутил стопку в руках. – У меня тоже два письма в сейфе лежат. Одно – в штаб округа, другое – сестре в Кострому. – Он сделал глоток. – Черт возьми, Владимир Васильевич, я за свою жизнь столько вылазок возглавлял, а так, чтобы письма заранее писать… нет, не припомню.

Мы помолчали, слушая треск поленьев.

– Фон сегодня ночью странный, – сказал я, чтобы разрядить обстановку. – Чувствуете? Не скачет, как обычно. Тихий, ровный. Как перед грозой.

– Заметил, – хмуро кивнул Удалов. – И тишина… Даже волки не воют. Как будто все живое знает, что завтра тут что‑то случится. – Он допил наливку и поставил стопку на стол. – Ладно, не будем нагнетать. План у нас хороший. Львов – молодец, твои артефакты – работают. С такими людьми и сам чёрт не брат.

Он тяжело поднялся.

– Спать, Владимир Васильевич. Завтра рано вставать. И… чёрт с ними, с письмами. Вернемся – сами в печку их кинем.

– Договорились, Викентий Константинович.

После его ухода я еще немного посидел у огня. Потом встал, подошел к столу и запер в его ящике конверты. Повертел в руках ключ. «Вернемся – сожжем». Хорошая мысль. Очень хорошая.

Перед тем как лечь, я на минуту вышел на крыльцо. Ночь была морозной и ясной. Звезды сияли с невероятной, почти неестественной яркостью. И прямо на юге, над степью, висела та самая засветка в небе, знакомая до боли. Она не пульсировала и не светилась. Она просто была. Тихой, темной и безмолвной.

Сон был коротким и тревожным. Я проснулся еще до того, как дежурный протрубил подъем, от ощущения тяжести на душе. Быстро умылся ледяной водой, прогнал остатки сна – сегодня некогда было раскачиваться.

Первый визит – в мастерскую. Гришка уже был на ногах, его лицо осунулось от бессонной ночи, но глаза горели.

– Все готово, ваше благородие, – он с гордостью указал на стол, где были разложены артефакты. – Перепроверил всё дважды. Накопители заряжены, стабилизаторы откалиброваны. И… я вот это собрал. – Он протянул мне небольшой медный диск с новым, незнакомым мне узором.

– И это что? – я взял диск, почувствовав слабую вибрацию.