Ползет холодок по ногам.

Блеснула звезда над домами…

Спор рвется крутыми скачками

К грядущим слепым берегам.

   Француженке-прачке неясно:

      Орут и орут!

Жизнь мчится, мгновенье прекрасно,

В бистро и тепло и уют…

Хотя б пригласили в кино!

Но им, чудакам, невдогадку.

Пират надевает перчатку

И в черное смотрит окно.

   Двенадцать. Ночь глубже и строже,

      И гостя уж нет.

Бесшумно на зыбкое ложе

Ложится ботаник-аскет.

За тонкой, холодной стеной

Лежит одинокая прачка.

Ворчит в коридоре собачка

И ветер гудит ледяной.

   Прислушалась… Что там с соседом?

      Проснулся, вскочил…

Свою фисгармонию пледом

Покрыть он забыл.

   Сосны в пыльной пакле.

Домик вроде сакли.

Над стеной гора…

На крыльце в плетушке

Детские игрушки,

Шишки и кора.

   В комнате прохладно.

Борщ ворчит так складно…

Темный лик в углу.

В жарком устье печки

Алые колечки…

Кошка на полу.

   На скамейке фиги,

Клочья русской книги,

Мятый самовар.

В складках занавески

Рдеет в мутном блеске

Раскаленный шар.

   Выйди, встань у входа:

Вверх до небосвода

Мертвых скал разбег.

Даль-Прованс-Европа…

Здесь во дни потопа

Русский встал ковчег.

В стеклянном ящике

Случайно сбились в кучу

Сто разных душ…

Выходят-входят.

Как будто рок из рога бытия

Рукой рассеянною сыплет

Обрывки слов, улыбки, искры глаз

И детские забавные ужимки.

Негр и француз, старуха и мальчишка,

Художник с папкой и делец с блокнотом, —

И эта средняя безликая крупа,

Которая по шляпам лишь различна…

На пять минут в потоке гулком слиты,

Мы, как в ядре, летим в пространство.

Лишь вежливость, испытанная маска, —

Нас связывает общим безразличьем.

Но жажда ропщет, но глаза упорно

Всё ищут, ищут… Вздор!

Пора б, душа, тебе угомониться

И охладеть, и сжаться,

И стать солидной, европейскою душой.

В углу, в сутане тусклой,

Сидит кюре, добряк круглоголовый,

Провинциал с утиными ступнями.

Зрачки сквозь нас упорными гвоздями

Лучатся вдаль, мерцают,

А губы шепчут

По черно-белым строчкам

Привычные небесные слова…

Вот так же через площадь,

Молитвенник раскрыв,

Сомнамбулою тихой

Проходит он сквозь строй автомобилей

И шепчет-молит-просит, —

Всё о своей душе,

Всё о своем спасеньи…

И ангелы, прильнув к его локтям,

Его незримо от шоферов ограждают.

О Господи, из глубины метро

Я о себе взывать к тебе не буду…

Моя душа лениво-бескорыстна,

И у тебя иных забот немало:

Там над туннелем хоровод миров,

Но стройность сложная механики небесной

Замутнена бунтующею болью

Твоей бескрылой твари…

Но если можно,

Но если ты расслышишь,

Я об одном прошу:

Здесь на земле дай хоть крупицу счастья

Вот этому мальчишке из отеля

В нелепой куцей куртке,

И старику-посыльному с картонкой,

И негру хмурому в потертом пиджаке,

И кроткому художнику — соседу,

Задумчиво сосущему пастилку,

И мне — последнему — хотя бы это лето

Беспечностью веселой озари…

Ты знаешь, — с каждым днем

Жить на твоей земле становится труднее.

Я давно уж замечаю:

Если утром в час румяный

Вы в прохладной тихой кухне

Кротко чистите картошку

И сочувственно следите,

Как пружинистой спиралью

Вниз сползает шелуха, —

В этот час вас посещают

Удивительные мысли…

Ритм ножа ли их приносит, —

Легкий ритм круговращенья, —

Иль движения Жильберты,

Добродетельной бретонки,

Трущей стекла круглым жестом

Над карнизом визави?

Мой приятель, Федор Галкин,

У стола, склонясь над чашкой,

В кофе бублик свой макает

И прозрачными глазами,

Словно ангел бородатый,

Смотрит томно на плиту…

Если б он поменьше чавкал,

Если б он поменьше хлюпал,

Как насос вбирая кофе, —

Он бы был милей мне вдвое…

Потому что эти звуки,

Обливая желчью сердце,

Оскверняют тишину.

— Федор! — вдумчиво сказал я,

Чистя крепкую картошку:

— Днем и ночью размышляя

Над разрухой мировою,

Я пришел к одной идее,

Удивительно уютной,

Удивительно простой…

Если б, друг, из разных наций

Отобрать бы всех нас, зрячих,

Добрых, честных, симпатичных

И сговорчивых людей, —

И отдать нам во владенье

Нежилой, хороший остров, —

Ах, какое государство

Взгромоздили бы мы там!

Как хрусталь оно б сияло

Над пустыней мировою…

Остальные, — гвоздь им в душу! —

Остальные, — нож им в сердце! —

Пусть их воют, как шакалы,

Пусть запутывают петли,

Пусть грызутся, но без нас…

Федор Галкин выпил кофе,

Облизал усы и губы

И ответил мне сердито,

Барабаня по столу:

— «Я с тобою не поеду…

В детстве я проделал опыт, —

В детстве все мы идиоты, —

Сотни две коровок божьих

Запихал с научной целью

Я в коробку из-под гильз.

В крышке дырки понатыкал,

Чтобы шел к ним свет и воздух,

Каждый день бросал им крошки,

Кашу манную и свеклу, —

Но в неделю все подохли…

От отсутствия ль контрастов,

От избытка ль чувств высоких

Или просто от хандры?

Не поеду!» Федор Галкин

Раздраженно скомкал шляпу

И, со мной не попрощавшись,

Хлопнул дверью и ушел.