— Я вас очень прошу… не осуждать…

— И не перебивать, — добавила Эви, вглядываясь в тёмные глаза Натана.

Эвелин медленно разворачивала бинты, доставала кусочки ваты и с серьёзным лицом пересказывала события вечера, умалчивая лишь о некоторых слишком личных деталях её общения с Ашмором. Она предпочла сказать, что бинты на её ногах появились благодаря служанке герцога, заботливо менявшей ей повязки.

— Тебе всё-таки следовало немедленно послать за мной. Я бы забрал тебя из театра… или из дома этого человека, — Натан всё ещё злился на Эви, но понимал, что теперь это его обязанность, позаботиться о девушке.

Пока она говорила, он раздражённо открывал шкафчики и ящики, пытаясь найти в комнате хоть какие-нибудь медицинские принадлежности.

Эвелин решила на неделю задержаться дома. Ноги всё ещё болели, а смотреть с достоинством в глаза другим актрисам театра она пока не могла. Как и появляться в обществе сейчас было выше её сил.

В первый день своего вынужденного отпуска Эвелин отослала письма с благодарностью герцогу и его сестре Кэролайн. Ответ от последней она получила уже на следующий день, а вот Александр странным образом проигнорировал её письмо.

Леди Торпенгейм с огромной радостью взяла на себя заботу сообщить всему высшему свету о болезни актрисы. А Эдит, как оказалось, была впечатлена мастерством её макияжа и даже зашла попросить совета. И хоть Эвелин так и не услышала от юной леди ни одного вежливого вопроса о своём здоровье, она всё равно одолжила девушке пару помад и коробочку теней.

В Лондоне обстановка накалялась, недовольство рабочих росло, а маленькая газета Софии, при существенной поддержке Эвелин и Натана, удивительным образом сочетала в себе несовместимое: они не упрекали богатых в их статусе и деньгах, но при этом честно и достоверно передавали происходящие события.

Доверие к газете росло, хотя Эви всё чаще чувствовала, что долго усидеть на двух стульях не получится. Но именно во время болезни она неожиданно нашла настоящую радость в газетных делах.

Ранним утром, как только девушка закончила со своим завтраком, который ей всё ещё подавали в постель, она собиралась приступить к статье о самой себе. Давно пора было воспользоваться и этим ресурсом, но Эви всё никак не удавалось найти время, чтобы тщательно обдумать слова.

В комнату постучали. Служанка внесла письма.

Одно оказалось от режиссёра, который просил Эвелин взять несколько вечеров и сыграть Офелию вместо Сесилии Бланш. Эви, склонная к размышлениям, тут же начала придумывать причины, по которым Сесилия хоть и на время могла отказаться от роли, и мысленно уже рисовала курорты и места, куда юную актрису мог пригласить её покровитель, так хорошо знакомый обеим девушкам.

Эвелин было очень тяжело признаться самой себе, что она ожидала от герцога ответного письма, вопросов о её здоровье. И вместо этого, получив такую новость, неожиданно начала безумно ревновать его.

Но, в силу возраста и жизненного опыта, девушка понимала природу своих чувств и, хоть и с большим трудом, всё же сдерживала душевный порыв написать ещё одно письмо.

В комнату постучала София. Девушки уже не первый день работали вместе над газетными статьями.

— Ты не поверишь! Новый скандал! С литейной фабрики Блейкстоуна уволили несколько человек.

— Мало ли что произошло, — пожала плечами Эви, вспоминая их с герцогом разговор.

Неужели на его фабрике и правда был саботаж?

И снова неприятное чувство кольнуло Эвелин. Она почему-то думала, что, если окажется права, он тут же сообщит ей об этом, напишет письмо.

— Фабрику снова охватил скандал! Вчера была забастовка! Говорят, там устроили погром, герцог Ашмор лично выезжал на фабрику и беседовал с протестующими… Вызывали полицию, говорят, бобби* даже применили дубинки… (прим. прозвище британских полицейских 1829 г)

— Как он?

— Кто?

— Герцог Ашмор?

— Не знаю. Но уволенные рабочие не получили свои места назад, протестующие ничего не добились. Но, представляешь, уже сегодня работа на фабрике снова возобновилась.

Эвелин внимательно посмотрела на Софию. Девушку пугали эти темы. Увольнения, погромы, забастовки охватывали Лондон буквально каждый день. А София с каждым разом всё сильнее очаровывалась идеями бастующих.

Независимые листовки наводнили Лондон: в них уже карикатурно изображали владельцев фабрик и жестоких богачей.

Эви, поддаваясь странному порыву, хранила одну протестную зарисовку, изображающую герцога Ашмора. Но вместо молодого, подтянутого мужчины с острыми скулами и волевым подбородком на бумаге красовался лысеющий толстяк с набитым брюхом, на котором с трудом застёгивался фрак, а в огромной шляпе лежали золотые монеты.

Все крупные газеты поддерживали владельцев фабрик и писали о произволе рабочих. И Софии хотелось обогнать их всех:

— Мы тоже должны об этом написать. Но в другом ключе!

— Не думаю, что общество это оценит. И герцог Ашмор — друг твоей семьи!

— Мало кто знает, что именно мы издаём эти газеты. А Ашмор всегда высказывался за честную журналистику…

София на секунду задумалась, раскладывая перед Эви зарисовки заголовков статьи. Эвелин подняла один из самых радикальных вариантов:

— «Прогресс ценой жизней?» София?

— Сам текст более спокойный. Я думала, мы сможем так привлечь больше людей.

— И властей…

— Ты права. Но мы не можем молчать…

Девушки ещё долго перебирали варианты, пытаясь решить, как лучше написать о происходящем.

Софии безумно льстило, что сейчас к их маленьким газетным заметкам приковано едва ли не больше внимания, чем к серьёзным изданиям, и она хотела любой ценой удержаться на плаву.

А Эвелин, как бы меркантильно это ни звучало, рассчитывала получить от своих финансовых вложений не только деньги, но и личную выгоду.

Вечером, как только Эвелин осталась одна и её голова коснулась подушки, мысли, так старательно задвинутые на задний план, обрушились на неё с двойной силой.

Она никак не могла понять, почему не получила ответного письма.

Неужели он настолько занят?

Может быть, потерял интерес?

Или фабрика отняла у него все силы?

Девушка прекрасно знала себе цену и никогда бы не стала писать дважды мужчине, который вдруг перестал искать её общества. Тем более в такой личной и щепетильной манере.

Как бы ни хотелось Эвелин думать о себе так, но ревность и желание увидеть мужчину вновь подтолкнули её отступить от собственных принципов.

Она нашла повод, достала бумагу и начала писать письмо:

«Думаю, вы догадываетесь, что в силу своих знакомств я иногда получаю информацию о готовящихся газетных выпусках. И ваша фабрика сейчас у всех на слуху. Возможно, вам будет интересно, чтобы Лондон увидел эту ситуацию и вашими глазами тоже.»

Ощущая лёгкую иронию происходящего, Эви подписалась:

«Дева в беде.»

Молодая актриса, по которой уже успело соскучиться светское общество, наконец-то вновь появилась в свете после недельного больничного.

Многим дамам наряд девушки показался чересчур скромным: несвойственный её стилю серый цвет платья, закрытый верх, и даже огненные волосы, обычно вызывавшие столько эмоций, были гладко убраны в тугой пучок.

Единственное, что не позволяло усомниться, что перед ними стоит именно мисс Харлоу, — яркая красная помада, без которой актрису свет ещё ни разу не видел.

Эвелин, окружённая толпой аристократов, стояла у входа в картинную галерею. Она выбрала это место, потому что никак не могла успокоиться и перестать искать глазами одного конкретного человека.

Но среди многочисленных посетителей не было обладателя высокого роста, атлетичной фигуры, чёрных волос и той самой наглой улыбки.

Он просто не пришёл.

Опаздывает, — мысленно тут же исправила себя девушка.

Ну не мог же человек, написавший ей такие строки: