Как актриса, она обсудила сцены с драматургом и даже успела прочитать несколько реплик.

Ещё не было и полудня.

Эвелин прекрасно знала, что раньше двух часов Сесилия Бланш в театре не появится. Расписание второй актрисы было известно всем в этом здании.

Пользуясь случаем, Эви забрала у костюмера белоснежное платье, расшитое жемчугом, отнесла его в гримёрную и сразу же примерила. Наряд сел идеально: тонкое, летящее кружево струилось по фигуре, то открывая ноги, то слегка скрывая, оставляло лишь намёк; корсет-пояс плотно облегал талию, а свободный крой лифа, усиливал контраст между грудью и талией, декольте подчёркивало линию плеч и открывало шею. Платье оказалось смелым и необычайно красивым.

Такое Эвелин предпочла бы надеть в брачную ночь для будущего мужа. Но судьба распорядилась иначе: ей предстояло показать его всему Лондону.

Девушка даже подумывала попросить костюмера добавить ещё несколько слоёв тюля. Но не признать красоту платья в его первозданном виде она не могла.

Впрочем, хорошего — понемногу.

Эвелин потянулась к крючкам на спине, скрытым под тонкой, лёгкой тканью, но расстегнуть их не удалось. Она попробовала снова, осторожно поддевая застёжки, и лишь почувствовала, как натянулся тончайший тюль. Портить столь деликатную работу ей безумно не хотелось. Актриса попыталась заглянуть через плечо в зеркало, прошлась по комнате, затем вновь потянулась к крючкам.

Всё безуспешно.

И вот она стояла с наполовину расстёгнутым платьем, которое держалось на талии за счёт корсета, но в области лифа уже свободно провисало. Одной рукой Эвелин придерживала ткань, другой всё так же пыталась справиться с упрямыми крючками.

И именно в этот, более чем неловкий момент, дверь гримёрной открылась.

— Доброе утро, Сесилия… Не ожидала увидеть вас в столь ранний час, — пробормотала Эви, стоя спиной к двери и не прекращая своих попыток избавиться от платья.

Крючки по-прежнему отказывались подчиняться.

— Думаю, нам вовсе не обязательно быть подругами, — как можно более жизнерадостно продолжила она. — Но и врагами нам с вами быть незачем. Уверена, следующая главная роль достанется вам. К тому же я не собираюсь надолго задерживаться в этом театре.

Эвелин уже успела и наклониться, и повернуться, и даже попытаться осторожно стянуть платье вниз.

Безрезультатно.

— Да ради всех святых! Помогите же мне, Сесилия! — воскликнула она, делая шаг назад, ближе к той половине гримёрной, что была отведена мисс Бланш.

— Пожалуйста… — уже тише добавила Эви, отступая ещё на шаг.

Эви положила одну руку на грудь, придерживая лиф платья, а другой подняла волосы, открывая спину и ровный ряд металлических крючков. Сесилия не торопилась. Эвелин прикрыла глаза и мысленно досчитала до десяти.

Если бы о помощи в такой ситуации попросил кто угодно, Эви не раздумывала бы ни секунды, помогла бы в любом случае, даже несмотря на личную неприязнь.

И только Эвелин собралась сказать вслух: не нужно. Я сделаю всё сама!

Девушка собралась в таком виде отправиться к костюмеру. Как вдруг её шеи коснулась рука.

Эви ощутила, как ладонь в кожаной перчатке медленно проскользнула по позвонкам. Лёгкими движениями пальцы гладили её шею, опускаясь вниз к плечам и спине. Эта же рука, собрала выпавшие из её руки пряди волос, открывая шею и спину. А затем она почувствовала губы, которые коснулись её плеча, оставляя след.

Мурашки пробежали по её спине. Эвелин, словно ошпаренная кипятком, распахнула глаза и попыталась отпрянуть в сторону, но резким, бесцеремонным движением мужская ладонь удержала её за рёбра.

Девушка попыталась вырваться, уйти вперёд, но внезапно её взгляд наткнулся на зеркало, а точнее, на жадный взгляд и наглую улыбку уже знакомого ей мужчины. Эвелин резко почувствовала себя неловко и уязвимо.

— Извини, Ласси, не удержался, — произнёс он, отступая назад и демонстративно поднимая руки.

— Вы?! — гневно выкрикнула она, бросив быстрый взгляд на дверь.

— Я. И, как видите, безоружен. И ничего дурного не замышлял, — ответил он без тени раскаяния.

Эви поспешно подтянула ткань платья выше и отступила на шаг. Она не решалась повернуться к нему спиной и, выставив руки вперёд, потянулась к плащу, стараясь укрыться от его цепкого взгляда, который всё ещё безнаказанно скользил по её фигуре.

— Я же говорил, что вечером буду ждать вас в карете, — произнёс мужчина строгим тоном, словно теперь очередь актрисы извиняться за содеянное.

— Говорили, — кивнула она.

— И?

— Что?

— Вы не вышли. — Герцог развернул кресло Сесилии и устроился в нём с показной расслабленностью, прямо напротив Эвелин.

— Но я и не соглашалась с вами куда-то идти, — ответила она, сохраняя напускное спокойствие и пуская в ход весь свой актёрский талант. — Говорили только вы.

Устав от его наглого взгляда, Эви решила пойти в наступление первой. Она так же дерзко и оценивающе оглядела мужчину с ног до головы. На нём снова был простой костюм для верховой езды.

Она ожидала чего угодно: грубой, невоспитанной реплики, резкого жеста, новой попытки схватить её. И потому была искренне удивлена, когда по гримёрной разнёсся бархатный, тихий смех.

— Вижу, этот костюм пришёлся вам по душе, — улыбнулся он. И улыбка была почти очаровательной.

— Хм… господин… — Эви осеклась, внезапно осознав, что до сих пор не знает его имени. — Думаю, вам стоит уйти.

— Позвольте представиться. Александр Блейкстоун, герцог Ашмор.

Он слегка склонил голову, не отводя от неё взгляда. Затем герцог поднялся с кресла и расслабленной походкой направился к двери, а тело Эвелин непроизвольно напряглось. Девушка сама удивилась своей реакции и, как назло, не могла пошевелиться.

— Думаю, теперь у вас не возникнет причин пропускать назначенные встречи.

— Нет паровым машинам! — выкрикнул проходящий по дороге мужчина.

Карета медленно продвигалась по освещённой газовыми фонарями улице. Леди Торпенгейм сидела прямо, как всегда поправляя то перчатки, то причёску. Эдит без умолку щебетала о предстоящем приёме, а Натан, напротив, выглядел напряжённее обычного.

Сначала нам показалось, что это единичный случай. Городской сумасшедший.

Но чем ближе мы приближались к месту, тем сильнее нарастал шум. Огромное множество голосов сливалось в один.

— Людям нужно кормить семью! — Нет паровым машинам! — Не дадим в обиду хороших людей!

Раздавалось со всех сторон. А карета, как нечто чужеродное, вклинивалась в толпу, резко замедляясь.

Эвелин приподняла занавеску. Вдоль улицы тянулась толпа — человек сто, не меньше. Мужчины в рабочих куртках, с закатанными рукавами, женщины с волосами, убранными под платки. У некоторых в руках были большие плакаты.

— Кто позволил протест в такой день? — вскрикнула леди Торпенгейм.

— Думаю, они не спрашивали разрешения, — тихо сказала Эви, больше себе, чем остальным.

В следующий миг раздался звук удара по дверце кареты. Эдит вскрикнула, а Эви отпрянула от окна, задёргивая занавески.

— Не паникуйте, — резко произнёс Натан. Он приоткрыл шторку со своей стороны, оглядывая толпу.

Ничего хорошего.

Уже можно было разглядеть фасад праздничного здания, где должен был проходить приём. Ещё буквально несколько ярдов и перед дверцей экипажа окажутся ступени.

Карету окружили. Сначала раздались удары по стенкам, крики стали громче. Карета остановилась, а потом и вовсе начала раскачиваться. Несколько мужчин навалились на дверцу.

Эвелин вцепилась пальцами в сиденье. Дерево скрипело. Толпа ревела. Ещё один толчок и карета опасно накренилась.

— Нужно срочно выходить, — сказал Натан, пытаясь открыть дверь. — Всем держаться рядом друг с другом.

Леди Торпенгейм судорожно схватила дочь за руку.

— Боже мой… Это безобразие… это же безобразие!

— Они перевернут нас! — выдохнула Эдит.

Открыть дверь изнутри не получалось: протестующие не оставили ни щели между собой и каретой.