— Раньше в театре работали одни мужчины, — сказал он, ища поддержки у джентльменов.

— Какой интересный факт, но…

— Господин Моран абсолютно прав! У мужчин больше таланта и склонности к хорошей игре! — прозвучал знакомый женский голос.

Откуда ни возьмись за её спиной появилась леди Торпенгейм. Леди очень быстро и ловко вклинилась в круг и за рукав, затащила свою дочь в самый центр.

— Женщины начинают забывать, что наибольшего счастья они способны достичь лишь в семье, оставаясь дома. — продолжала свою речь леди.

— И, признаться, так было бы правильно. — тут же поддержал её редактор газеты.

Эвелин выразительно вздохнула:

— Ну что вы, театр без женщин потеряет немало убедительных ролей. Вот я, например, больше поверю в трогательную любовь и трагедию Офелии, если она предстанет перед зрителем без бороды, усов и …

Эвелин хотела было добавить фразу о «пивном животе». Но Натан, уже хорошо узнавший привычки своей подруги, громко закашлялся, привлекая её внимание.

— Реджи… Запишите это, — усмехнулся высокий блондин, обращаясь к редактору. — Может пригодиться для дел пера.

Незнакомец обошел толпу и обратился напрямую к Эви.

— Мисс Харлоу, вы недавно в Лондоне. — поинтересовался он. — И как вам наш город? Он успел влюбить вас в себя?

Эвелин заверила его, что пока в таком замечательном театре есть роли для неё, она готова давать этому городу шанс снова и снова.

— Только творческий человек, способен даровать не один последний шанс. — рассмеялся он.

— Вы тоже из творческой среды?

Леди Торпенгейм удивленно вздохнула. А Эдит за её спиной закатила глаза.

— Нет, — ответил мужчина. — К искусству я отношения не имею. Но за новостями следить приходится. Я совладелец газет. Позвольте представиться, Эдвард Харкорт, или Граф Уитфорд. Рад, что вы приняли приглашение.

Он нежно коснулся губами её руки.

— Там часто встречается ложь, в газетах. — дерзко заметила Эви, смотря собеседнику прямо в глаза.

— Эвелин совсем недавно стала героиней одной из статей. — разъяснил Натан столь однозначную позицию актрисы.

Высокий блондин лишь пожал плечами.

— Кто я такой, чтобы ограничивать журналистов в свободе слова.

— Разумеется, — кивнула Эвелин. — Но я бы хотела, знать героя в лицо. Вдруг газетчик захочет снова обо мне написать. Я с радостью расскажу о творческих планах театра.

Эви гордо вздернула подбородок вверх.

— Не могли бы, вы познакомить меня с господином Э. С. Смитом? Вдруг у нас найдётся что-то общее.

— О, у вас точно будет много общего. — рассмеялся собеседник.

А дальше он легким кивком указал на группу девушек, стоящих чуть в стороне у маленького столика. И вот на одну из них граф и кивнул головой повторно.

Эвелин ничего не понимала. Она старалась разглядеть журналиста, который мог стоять за милой брюнеткой в строгом платье, застегнутом на все пуговицы. Но не видела никого.

— Позвольте представить, прекрасная мисс София Эвердейл. Известная также как журналист С.Э.Смит.

Эвелин старалась быть внимательной к разговорам вокруг. Она улыбалась, кивала, отвечала на вежливые реплики, принимала бокал и тут же возвращала его на поднос. Вокруг неё кружилась компания новых знакомых: актёров, помощников, людей творческих профессий.

Но как бы она ни старалась, взгляд то и дело возвращался к одной фигуре.

София Эвердейл стояла у дальнего стола, чуть в стороне от шумных групп. Строгое чёрное платье, застёгнутое на все пуговицы, больше подошло бы школьной учительнице, чем дерзкому автору нашумевшей статьи. Прямая, гордая осанка, сдержанные скромные манеры в ней безошибочно выдавали леди знатного происхождения.

А вот то, как она наблюдала за происходящим, говорило о том, что перед нами журналист.

Эви не сразу поняла, почему её так задело, что С. Э. Смит оказалась женщиной, да ещё и в круглых очках.

Более того, она не ожидала, что несколько строк, написанных с холодной насмешкой и точным расчётом на успех у определённой публики, смогут задеть её чувства так глубоко.

— Мистер Торп, — сказала Эвелин с лёгкой улыбкой, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры журналистки. — Оставлю вас на секунду…

Натан хотел что-то ответить, но она уже шагнула в сторону, легко растворяясь в толпе.

Не выпуская из виду тёмный силуэт, Эвелин скользила между дамами в шелках и господами во фраках. Но когда София направилась к дамской комнате, Эви позволила себе ускорить шаг. И последовала за ней.

В первой комнате никого не было.

Небольшое помещение служило для короткой передышки: здесь дамы поправляли перчатки, макияж и причёски, оставляли сумочки на столиках у зеркал. За следующей дверью располагалась уже сама туалетная комната.

На одном из столиков лежали небольшая сумка и блокнот.

Эвелин остановилась. Она вовсе не собиралась ничего трогать.

Она подошла к зеркалу, исключительно затем, чтобы поправить помаду. Но, оказавшись так близко к чужим вещам, не могла не заметить край страницы, выглядывающий из-под сумочки.

Блокнот был открыт.

Эвелин помедлила.

Затем осторожно приподняла сумочку, ровно настолько, чтобы увидеть страницу целиком.

Маленький карандашный эскиз. На листке была изображена она сама. Внешность была передана точно: характерный наклон головы, платье, шляпка.

Ниже шли несколько колких фраз о ней.

А затем взгляд зацепился за другой текст.

«В стенах джентльменского клуба формируются основные идеи общественной мысли, обсуждаются реформы и проблемы настоящего и будущего. Такие места служат школой жизни для настоящих мужчин, где традиции и уважение…»

Помада в её руке застыла у самых губ. Эви увлеченно читала текст, не осознавая, что уже наблюдают за ней со стороны.

— Кхм.

— Рада познакомиться со столь известной актрисой. Не помешала вам? Разглядывать чужие тексты? — прозвучал за спиной мягкий голос, в котором отчетливо звучал упрёк.

Эвелин вздрогнула и медленно обернулась.

София стояла, облокотившись на дверную раму. По её позе было ясно: она наблюдала уже какое-то время и не сразу обозначила своё присутствие.

— Вы не имели права… — начала она.

— Вы правы, — спокойно перебила Эвелин, ловко поправляя последние штрихи в макияже.

Брюнетка подошла ближе, накинула тонкий жемчужный ремешок сумочки на плечо и прижала блокнот к груди, словно держала не бумаги, а собственное дитя. Уходить София явно не собиралась. Она ждала извинений.

— Я увидела портрет, — спокойно сказала Эвелин. — Он… застал меня врасплох. Не каждый день тебя рисуют из-за угла. А потом я заметила текст. Интересный.

Эви развернулась и с вызовом посмотрела на журналистку. Та явно не ожидала, что разговор пойдёт в таком тоне.

— Я не собиралась читать, — продолжила Эвелин. — Но ваш текст…

— Вы не имеете права вторгаться в чужую личную жизнь, — резко перебила София.

Эвелин искренне рассмеялась.

Актриса почти согнулась пополам, прижав руку к животу. Живой звонкий смех звучал неожиданно громко, отражаясь от стен. Как только Эви успокоилась, она повернулась к зеркалу и неторопливо стёрла выступившие слёзы.

София нервно стучала носком ботинка по полу. Пальцы её сжались в кулаки, а на лбу проступила тонкая, почти незаметная жилка.

— Чтобы газетчик говорил о вторжении в личную жизнь… — усмехнулась Эвелин. — Вам точно лучше не в журналистике работать. Юмор — вот ваш жанр.

Она аккуратно стирала потёкший карандаш у края глаз салфеткой, не глядя на собеседницу.

— Я журналист, — жёстко ответила София. — Я пишу серьёзные и нужные миру статьи. Я провожу расследования.

— Вам правда кажется, что это хорошая работа? — спокойно спросила Эвелин.

Она посмотрела Софии прямо в глаза.

— Давайте так, — продолжила Эви. — В статье обо мне, дорогая С. Э. Смит, правды не так уж много. Вы были абсолютно точны лишь в одном. Я сирота. Браво.