Так будет ли столь интересная особа хищницей в наших местах, или станет ещё более желанной жертвой для охотников за экзотическими трофеями.

И всё же, давайте будем честны, даже если правда нам неприятна. Театр, в котором эта американка будет выходить на сцену, без сомнения, станет самым посещаемым местом столицы на время спектаклей.

Скандал — лучшая реклама, а жители Лондона, как бы они ни прикрывались приличиями, обожают смотреть на то, что осуждают. Залы будут полны, кареты выстроятся в ряд, а ваш покорный слуга С.Э. Смит будет об этом писать.»

— Хищница в этих местах? — ехидно повторила Эвелин.

— Ви, текст не так уж плох для нашего дела. Америка — это капитализм, американцы не следуют традициям Старого света. Текст не только о тебе, моя дорогая. Тут всё о политике. Уверен, этого журналиста похвалят за такую статью.

— Мне не нравится, когда ты называешь меня Ви. А журналисты пишут обо мне в таком ключе. — Эвелин улыбнулась одной из своих лучших улыбок. — Я и правда сирота, но я так много трудилась. Ты сам знаешь, через что я прошла.

— Знаю и именно поэтому, я могу тебя так называть? Ви? Эви? Мы столько лет вместе. — высказался Натан, поддерживая её игру.

Девушка невинно опустила глаза вниз, и выглядела такой расстроенной и ранимой, что Натан Торп, театральный агент, не раз видевший талант актрисы, мог бы купиться на её игру, ещё чуть-чуть, и он сам был бы готов отправиться вместе с ней в редакцию газеты «Хроника».

— Мы же им не платили? — снова спросила Эви, нервно сворачивая газету в рулон, с огромным упорством, стараясь закрепить её между ручек своей сумки. Эта статья никак не входила в её планы.

— Нет…

— Почему?

— Тут, так не принято, сначала знакомства.

— А разве у нас их нет?

— Таких пока нет… На неделе будет приём, там ты сможешь вооружиться своим очарованием и познакомиться с самим С. Э. Смитом.

Эвелин Харлоу в сопровождении Натана Торпа поднялась по широким каменным ступеням Королевского театра на Друри-Лейн. Театр был новым, модным и построенным на королевские деньги, хотя сам король сюда не заглядывал.

Зато лондонский высший свет не пропускал здесь ни одной премьеры: считалось неприличным пропустить такое событие, а ещё страшнее — исчезнуть со страниц газет.

У входа их уже ждал главный помощник режиссёра. Мужчине было чуть за сорок: пухлые щёки порозовели от спешки, добрые глаза светились искренним волнением, а пушистые брови и усы придавали ему почти комичный, но очень располагающий вид.

— Здравствуйте, рад приветствовать вас, — выпалил он, переводя дыхание. — Сейчас всё покажу и обо всём расскажу.

Он засмеялся, слегка нервно разглядывая американских гостей.

Эвелин ответила тёплой, открытой улыбкой.

— Я очень рада работать в этом театре, — сказала она искренне, легко опираясь на его локоть.

Помощник тут же расправил плечи, смущённый и явно польщённый.

Они поднялись на второй этаж, быстро прошли мимо лож, коридоров и служебных помещений и уже почти добрались до кабинета режиссёра, как вдруг из-за неплотно прикрытой двери вырвался резкий женский крик.

Слов разобрать было невозможно, но тон не оставлял сомнений — девушка в комнате была взбешена до предела.

Эвелин замедлила шаг. Вмешиваться в чужую драму в первый же день ей совсем не хотелось. Она и Натан переглянулись и оба посмотрели на помощника.

Тот побледнел, тут же отвёл взгляд и покраснел ещё сильнее.

— Простите… — пробормотал он. — Творческие натуры, знаете ли…

Нервно накручивая усы на палец, мужчина поспешно увёл гостей дальше, громко рассказывая о размерах зала, акустике и знатных посетителях, стараясь изо всех сил, лишь бы заглушить неловкость.

Он показал им второй этаж, затем снова первый, после чего с тем же усердием устроил экскурсию по гостевым гардеробным с огромными зеркалами в золочёных рамах. Казалось, будь у него ключ от крыши или подвала, он бы показал и их.

И уж точно помощник не ожидал, что в какой-то момент американская пара вдруг закружится перед ним в шуточном вальсе.

Эвелин рассмеялась, Натан подхватил её за талию, и они сделали несколько нарочито театральных па. Помощник замер, не зная, куда смотреть: на танцующих или на собственные ботинки.

Когда Эви остановилась перед ним и с лёгким наклоном головы протянула руку, он растерялся окончательно. Натан тут же начал напевать мелодию, совершенно не попадая в ритм.

Помощник подчинился. И почти сразу наступил Эвелин на подол платья. Потом ещё раз. И ещё раз.

— О, простите! — прошептал он, краснея до темно-бордового оттенка.

Эвелин только рассмеялась.

Этот человек видел многое: и капризы актрис, и тайные свидания, и скандалы за кулисами. Но такая простота его по-настоящему очаровала. Он, как и многие в этом театре, ожидал встретить зазнавшуюся звезду, а вместо этого увидел женщину, способную превратить экскурсию в маленький праздник.

Вскоре помощник оставил их в главном зале Королевского театра.

Эви устроилась в третьем ряду партера, сложила руки на спинке кресла и подалась вперёд. Сначала девушка с живым любопытством оглядела ложи бельэтажа: оценила глубину, камерность лож, удобство кресел, стоящих слишком близко друг к другу, маленькие столики, на которые дамы могут положить свои сумочки и веера.

Затем её взгляд проскользнул по партеру, она сразу же отметила удачные места: где будет отличный вид и лучший звук, талантливый инженер их театра на Бродвее очень усердно объяснял ей не раз, как звук будет разлетаться по стенам зала.

А потом она с волнением представила, как прозвучит колокольчик, и эта тяжелая бархатная портьера красного цвета отлетит в сторону, открывая зал зрителям.

Минут через тридцать помощник режиссёра вернулся, теперь уже с заметно погрустневшим видом.

— К сожалению, режиссёр отбыл, — сообщил он и тут же принялся доставать бумаги. — Но вот расписание репетиций, роль, костюмы, даты премьер… и договоры.

— Ну что вы, — спокойно сказала Эви, забирая папку. — Господин Торп прочтёт, и мы вам документы вернём.

Помощник облегчённо выдохнул.

— Тогда позвольте показать вам гримёрку. Там лучший свет, просторный шкаф, бархатный диванчик… и много ваз. Вас точно завалят цветами.

Он провёл их за сцену и распахнул дверь.

Гримёрка была светлой и уютной. Помощник указал Эвелин её место, и только потом заметил вторую актрису.

— Сколько раз повторять? — зло сказала она. — Стучать. Ждать приглашения. Заходить.

— Простите мисс Бланш. Я думал в театре в это время уже никого нет.

Мужчина приподнял плечи, опустил голову и выставил ладони, защищаясь от крошечной по сравнению с ним блондинки.

Сесилия Бланш была ослепительно красива: белоснежная кожа, роскошные светлые волосы, пухлые губы, она была похожа на дорогую фарфоровую куклу. Одета она была ещё смелее, чем сама Эви: декольте не уступало глубиной, а обилие украшений делало образ вызывающе нарядным, почти кричащим.

Сесилия медленно осмотрела рыжеволосую актрису с ног до головы и, не сказав ни слова, вышла, громко хлопнув дверью.

В гримёрке повисла неловкая тишина.

Эви повернулась к Натану, задумчиво подняла брови и с лёгкой усмешкой заметила:

— Кажется, мы с ней не посплетничаем за ложечкой мороженого в Гайд-парке.

— Доброго утра, дражайшая леди Агата.

Эвелин буквально впорхнула в небольшую, залитую мягким утренним светом столовую дома в Паддингтоне.

Район Паддингтон не мог похвастаться титулами и громкими фамилиями.

Здесь не селились герцоги и лорды, но людям без положения в обществе сюда было тяжело пробиться. Здесь не устраивали богемные вечера актрисы и художники. Купцов тоже было немного: район словно застрял где-то посередине.

Леди Агата Торпенгейм подняла взгляд от чашки и окинула актрису холодным, оценивающим взглядом. Она всё ещё не отошла от прошлого безумия цвета фуксии. Но к её счастью, сегодня наряд Эвелин был почти скромным.