Она развернулась, но Блейкстоун перехватил её за локоть. Со стороны это выглядело как лёгкое прикосновение, но Эвелин прекрасно понимала: уйти ей не позволят.

— Я ожидал от вас привычной колкости, — негромко сказал он.

Эвелин, сдерживая злость, даже не посмотрела на него.

— А не этой… драмы посреди приёма, — добавил он с лёгким раздражением.

Он нависал над ней, не собираясь отпускать.

— Через полчаса, — произнёс он почти шёпотом, — в маленьком кабинете.

Она не обернулась.

— Полчаса, Эви… Слышите? — медленно повторил он. — Вы будете там.

Эвелин поставила бокал на поднос проходящего официанта, аккуратно обошла толпу и, держась вдоль стены, направилась к выходу из зала. Зная актёров, она была уверена: гулять будут ещё всю ночь, и никто не удивится тому, что девушка ненадолго исчезнет.

Эви сегодня весь день страдала: чесалась из-за платья, хромала из-за туфель, вспылила, когда ей пролили напиток на ноги, извинялась за свои эмоции и в любой момент могла покинуть вечер, сославшись на нервный день и головную боль.

И если своей игрой она ещё могла гордиться, а это отметили многие зрители и даже критики, то вот своим поведением и выдержкой она осталась недовольна. Казалось, стоило нескольким неудачам случиться подряд, и уверенная в себе женщина уступала место хрупкой и ранимой душе.

«Ожидал увидеть вас в другой роли», — как он посмел ей это сказать?

Эвелин подошла к маленькой комнате, хотя на самом деле это была всего лишь приватная комната, которую все упорно называли кабинетом. Здесь не было шкафов, заполненных бумагами, зато стоял просторный, почти пустой письменный стол, на котором иногда лежала пара театральных программок, несколько кресел с бархатной обивкой, буфет с фужерами и вином, тяжёлые шторы, через которые с трудом проникал свет. А теперь сюда перенесли и её любимый синий диванчик.

Эвелин привыкла считать, что эта комната предназначена для подписания контрактов, приёма меценатов и обсуждения ролей. Но сейчас, вспоминая её обстановку и интерьер, она начинала думать гораздо хуже и о меценатах, и о руководстве театра.

Всё ещё ощущая себя почти преступницей, Эви остановилась, прислушалась к отдалённым звукам веселья, и, выждав мгновение, осторожно опустила ручку, чуть приоткрывая дверь.

Здесь никого нет, — повторила она про себя.

Девушка, решив успокоиться, присела на диван, но, не в силах усидеть на месте, тут же вскочила и принялась ходить по комнате. Минутная стрелка тикала слишком громко. В кабинет могли войти другие люди, гости и актёры с улицы могли заметить свет.

Эви подошла к газовой лампе и, аккуратно повернув вентиль, уменьшила подачу газа. Огонёк дрогнул и уменьшился, погружая комнату в лёгкий полумрак, а затем и вовсе погас.

— Вот же… — Эви схватила спички, выкрутила газ и снова зажгла лампу.

На этот раз она подошла к окнам, подпрыгнула, пытаясь ухватиться как можно выше, чтобы было легче задвигать тяжёлые, упрямо сопротивляющиеся шторы.

Эви услышала резкий и протяжный скрип двери, в отличие от неё герцог даже не старался двигаться тихо, не подумал ступать осторожно, не попытался даже придержать дверь.

— Ну, привет. Наводите порядок, мисс Харлоу? — с игривой улыбкой спросил он.

Эви находила его чувство юмора, манеру держаться и, в довершение, мужественную, статную внешность необычайно притягательными, но злость и обида на него, как и отказ признавать его привлекательность убивали в ней любое желание поддерживать этот флирт.

— Вы опоздали, — сказала она, не скрывая гнева.

— Я лишь подумал, что вы бы не хотели одновременно со мной покинуть общий зал и подняться вместе по лестнице и столь явно направиться на наше… свидание.

— Даже если вам хочется назвать это свиданием, поверьте, я бывала на свиданиях, и это точно не оно, — резко бросила она.

Он облокотился о стену, сложил руки на груди и, всё с той же улыбкой, не сводил с неё глаз.

— Эви, тогда как вы предлагаете назвать нашу уединённую встречу в маленьком кабинете театра поздним вечером, когда внизу все веселятся и пьют? — спросил он, ухмыляясь.

— Эвелин, — в который раз поправила она, забывая, что сама обещала себе требовать от него более официального обращения, положенного уважаемой и, что немаловажно, малознакомой мисс.

Он лишь снова усмехнулся, скользнув взглядом по комнате.

— Ну-ну… — лениво протянул он.

— Вот именно. Вы ведёте себя так же, как и всегда. Думаете только о себе.

— Интересно. Я бы сказал, что сейчас я думаю о вас.

— Не смейте… — девушка всё чаще начинала думать, что это была ошибка: прийти сюда.

— Итак, вы введёте меня в курс дела?

Эви озадаченно посмотрела на него.

— В чём причина истерии? Вы сегодня странно себя ведёте, — внимательно разглядывая её, заключил он.

Девушка замерла. Слово «истерия» стучало у неё в висках, холодный пот выступил на лбу.

Он не мог так сказать.

Как он мог так сказать?

Эвелин понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Она смягчила голос, придала ему почти ласковую интонацию, тихо произнесла:

— Не знала, что вы врач. На вашем месте я бы воздержалась от подобных слов… прямых оскорблений. Но такой человек, как вы, явно привык…

— К чему же я привык? — перебил он.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг навстречу. Эвелин отступила назад.

Дальше, в полной тишине и полумраке, Эви вновь и вновь отступала назад. Александр, словно хищник, медленно наступал. В мягком, направленном свете его лицо казалось резче, а черты — острее.

Щёки девушки горели, тело наполнял жар. Мысли Эвелин метались, цепляясь за образы. Когда она смотрела на его очерченные губы, ей казалось, что в другой жизни она могла бы их поцеловать. Взгляд скользил к скулам, и ей хотелось провести по его щеке ладонью. Но стоило встретиться с его хитрым, внимательным взглядом, и в ней тут же вспыхивало другое желание: уколоть его, ударить, оттолкнуть.

Ещё шаг — и она упёрлась в край стола.

Блейкстоун подошёл ближе. Он по-прежнему не отрывал взгляда от её глаз. Эви почти физически ощущала это неправильное притяжение.

Когда он потянул руку к столу, она невольно напряглась и начала следить за каждым его движением. Но герцог, не отводя взгляда от её лица, лишь отбросил пробку графина, плеснул в бокал виски и, оперевшись о стол обеими руками, заключил её в ловушку. Он не спешил отступать.

— Так что у вас случилось, Эви? — поинтересовался он тем же почти обманчиво мягким, очаровательным тоном.

Гнев переполнял её. Герцог, не отвлёкшийся ни на секунду, сразу заметил эту перемену. Он взял со стола бокал и отступил, давая девушке немного личного пространства.

— У меня, как раз-таки, многое произошло. Но говорить мы будем о вас. О вашем воспитании. Об отношении к женщинам… ко мне, — зло проговорила она.

Александр развернулся и присел на диван со всем комфортом, облокачиваясь на спинку.

— Вы сами сказали: «воспитание». Полагаю, разговор обещает быть долгим.

Эвелин буквально кипела, её раздражали его спокойствие, выдержка и такое пренебрежение, но лишь сказанное раз слово «истерия» да шумная толпа внизу удерживали её от того, чтобы сорваться на крик.

— Как же так вышло, что столь состоятельный и привилегированный джентльмен оказался таким мелочным и мстительным? — язвительно произнесла она.

Герцог, который ещё несколько минут назад собирался спокойно сидеть и внимательно слушать, начинал раздражаться, злиться.

В начале беседы он даже был рад увидеть её такой эмоциональной. Александр чувствовал на физическом уровне: то, что она не получила приглашение на прогулку в парк, задело её; то, что он не присылал цветов, заставляло её всё чаще думать о нём. Он видел её эмоции и готов был поклясться: вот так выглядит ревность и страсть.

И мужчина уже ожидал, что Эви, с блеском в глазах, упрекнёт его, скажет, как несправедливо он посмел забыть о ней, потребует обещанное свидание.