«Для меня важно, какими глазами ситуацию видите вы»,

и поддержавший её игру подписью «Ваш рыцарь в сияющих доспехах», в последний момент проигнорировать её приглашение.

В конце концов, это нужно ему, упрямо повторяла себе Эвелин.

— Как жаль. Мы заранее купили билеты, пришли на спектакль, а вас там не было…

Весьма упитанный барон, оказавшийся даже чуть ниже самой Эвелин, в слишком свободной манере взял девушку под локоть:

— Моя жена хотела познакомиться с вами.

Эви, хоть и была удивлена столь фамильярным приветствием, учтиво поклонилась подошедшей баронессе — худощавой женщине с тонким крючковатым носом, увешанной драгоценностями и облачённой в настолько яркое платье, что оно могло затмить любую штору. Это сравнение невольно развеселило Эвелин, немного отвлекая от столь неприятного знакомства.

— Я всегда знала, что в женщинах, вынужденных работать, есть что-то змеиное, — наклонившись, прошептала баронесса Эвелин. — Леди Агата, такая светлая женщина, поделилась со мной вашими бедами.

А затем, уже обращаясь к мужу, с характерной язвительностью добавила:

— Та ещё смелая женщина, эта леди Торпенгейм. Это ведь она впустила актрису в свой дом.

Барон окинул Эвелин оценивающим взглядом и, рассмеявшись, спросил:

— А вам правда пришлось ползти домой?

— Ползти?.. — лёгким прикосновением к руке Генри Дейтон, банкир, привлёк внимание Эвелин.

— Нет, что вы, — тихо шепнула Эви ему на ухо. — Леди Торпенгейм обладает весьма ярким воображением. Она немного приукрасила мой путь домой.

Дейтон, подставив локоть, отвёл Эвелин немного в сторону.

— Вы не хотите им возразить? Я восхищаюсь вашей выдержкой. Могу принести вам бокал?

— Не стоит…

— Наверное, я вам не говорил, но художники часто любили изображать рыжеволосых женщин. Возможно, всё дело в Елизавете, — он неловко пожал плечами, уводя Эвелин всё дальше от неприятных собеседников. — Если честно, я считаю такой образ женщины весьма привлекательным. Одним из самых желанных. И я рад, что встретил вас: талант и красоту.

Эвелин заметила, как на щеках молодого банкира проступил лёгкий румянец. Но, приметив другую группу людей, он наклонился к её руке и тихо прошептал:

— Мне нужно присоединиться вон к тем леди и джентльменам по деловому вопросу. Составите мне компанию?

Эви, взглянув на толпу, приметила редактора газеты и ещё нескольких весьма консервативных мужчин. Девушка понимала, что, согласно их плану с Натаном, ей стоило остаться рядом с мистером Дейтоном. Но скрывать презрение к этим людям становилось всё сложнее.

— Первой была ещё Ева… — доносились слова редактора, господина Морана.

Извинившись, Эвелин осторожно высвободила руку из пальцев мистера Дейтона. Тот лишь успел тихо шепнуть ей на ухо:

— Надеюсь, мы с вами ещё встретимся.

Покинув общество молодого банкира, Эвелин неустанно повторяла себе, что всё так и было задумано: сегодня она должна заниматься делами газеты.

Но в глубине души прекрасно понимала, что невнимание герцога вновь болезненно задело её. Она ещё раз осмотрела зал. Нашла группу мужчин, обычно составлявших круг общения герцога, заметила актрис… Среди них не было Сесилии Бланш.

Эвелин начинала ненавидеть собственную наблюдательность.

Она пригласила его на деловую встречу — а он не пришёл.

Зато теперь девушки вправе написать любую статью. Немного потешив этой мыслью своё уязвлённое самолюбие, Эви решила, что больше нет смысла ждать.

Она любила искусство и ценила мастерство художников. Почему бы не насладиться выставкой?

Мало кто из присутствующих знал, но полученное домашнее образование и воспитание позволяли Эвелин по-настоящему понимать выставленные здесь работы.

В одиночестве, покинув шумное собрание гостей, она направилась вглубь залов.

Какая же это большая оплошность куратора! — думала девушка.

Буфет разместили прямо в первом зале у входа, самые известные и обсуждаемые полотна тоже не стали уносить дальше второго зала. И почти всё общество распределилось именно там.

В третьем зале уже собралась молодёжь, занятая собственными разговорами. В четвёртом — несколько неловких пар, старательно сохраняющих дистанцию, но всё же проводящих время в слишком близком знакомстве.

В шестом зале Эвелин встретила лишь одного увлечённого профессора искусств. Он делал заметки в маленьком блокноте и двигался по выставке так медленно, что, как сам признался девушке, решил начать осмотр с конца.

В девятом, последнем зале Эвелин оказалась совершенно одна.

Её внимание привлекла серия картин.

«Брак по моде*», — гласила табличка.

Прим. Уильям Хогарт «Модный брак».

Девушка внимательно всмотрелась в первый сюжет: совсем юный жених любовался собой в зеркале, невеста заигрывала с молодым адвокатом, отец девушки внимательно изучал брачный контракт. А вот отец жениха держал в руках какую-то бумагу.

Эви наклонилась ближе к картине, пытаясь понять, чем так увлечён отец жениха на картине.

— Родословная невесты.

От неожиданности Эвелин вздрогнула и резко отступила назад, наступив герцогу на ногу. Сгорая от неловкости и обиды, она сделала вид, будто картина интересует её куда больше, чем стоящий рядом мужчина.

— Ага… вижу.

— Это предприятие обречено на провал.

— Скорее, всё выглядит как весьма удачная сделка.

— Я бы хотел, чтобы вы посмотрели внимательнее, — прошептал он.

А затем, взяв её руку в свою, медленно провёл её пальцами по воздуху, словно по самой картине, привлекая внимание к едва заметным деталям.

— Всё семейство, заключающее этот брак, находится в комнате, полной картин. Но на каждой из них изображён сюжет, предвещающий печальный конец. Художник не верит в этот союз.

Всё это время герцог нависал над Эвелин. Его грудь едва касалась её спины. Лёгким движением руки он коснулся плеча и шёпот мягко ласкал её кожу:

— Я тоже не верю в брак.

От его дыхания по спине Эвелин пробежали мурашки. Ей казалось, будто голос герцога ласкает её шею так нежно и мимолётно, словно обнажённой кожи касаются его губы.

Эви заставила себя сосредоточиться на картине. Припомнила, что Александр так и не ответил на её первое письмо, не спросил о здоровье и вряд ли испытывает к ней серьёзный интерес.

Как уже успели заметить барон и баронесса, актриса — не та женщина, чьего внимания в этом обществе добиваются всерьёз. И потому Эви воспринимала эту опасную близость как очередную хитрую игру герцога и неловко отступила назад, пытаясь вернуть себе личное пространство.

Девушка уже устала играть.

Пользуясь тем, что в комнате они были одни, герцог положил руку ей на талию и мягко подтолкнул к окну, занавешенному тяжёлой бордовой шторой.

Его прикосновения ощущались неправильно. Сердце Эвелин забилось быстрее, а от такой близости внутри предательски потянуло теплом. Но, собравшись, она всё же вернула себе деловой тон:

— Присмотрели картину для своего дома?

— О, поверьте, такого я насмотрелся и в реальной жизни, — он указал на картины, которые они только что рассматривали вместе. — Но, признаюсь честно, «Венера и Марс»* привлекли всё моё внимание.

(Прим. Сандро Боттичелли. Венера и Марс. Богиня любви Венера, наблюдающая за спящим богом войны Марсом.)

Девушка тут же уловила скрытый посыл. Эвелин, в бессмысленной попытке спрятать вспыхнувшие щёки, была поражена наглостью этого человека. Картина о браке, пусть и высмеивающая реалии их общества, показалась ему куда менее интересной, чем изображённые на другом полотне тайные любовники, отдыхающие после близости.

Эвелин напомнила себе, что пригласила Блейкстоуна поговорить о статье, и тут же начала лихорадочно обдумывать следующий вопрос. Но герцог, по-своему истолковав задумчивость девушки, подошёл ещё ближе и уже куда настойчивее подтолкнул её к окну.

Страх быть замеченной заставил Эви резко обернуться и почти шёпотом спросить:

— Что вы делаете?