Я швырнула кинжал на землю. Он вонзился в траву прямо рядом с серебряной пластиной.

— Наша магия — часть нас. Подавлять ее ничуть не лучше, чем выкачивать.

— И что ты предлагаешь мне делать? — сквозь зубы процедил Арин. — Притворяться, что магия Джасада не способна унести тысячи и тысячи жизней, пока она окончательно не иссякнет? Рисковать еще одним веком выкачивания магии? Смотреть, как королевства еще сто лет теряют ресурсы и земли, потому что им нечем дать Джасаду отпор?

— Я хочу, чтобы ты делал то, ради чего тебя назначили, Командующий. Ты не можешь винить меня в том, что я сдаюсь своей магии, когда сам сдался собственным страхам. — Навалившаяся усталость разом погасила панику, вызванную видом оков. — Если позволить страху взять верх, он превратит будущее в руины. Ты построишь остаток жизни на могиле всего хорошего, что мог бы иметь, если бы только разрешил себе попробовать.

Я наступила каблуком сапога на рукоять ножа, втаптывая его глубже в грязь.

— Если следующий Малик или Малика станут злоупотреблять магией — вмешайся. Чти принципы Низала, наших Авалин. Используй это, — я презрительно ткнула пальцем в сторону пластины, — если твоя теория окажется неверной и после меня появится еще один безумец. А если правители, что придут после меня, попробуют выкачивать джасадскую магию — перережь им глотки или брось на растерзание Ураби.

— После тебя. — Его горький тон хлестнул меня по коже, точно кнут. — Ты все еще собираешься умереть.

— Не если я смогу этого избежать, — ответила я. — Не если все пойдет по плану. — Мне не нужно было добавлять, как мало я верила в этот самый план.

— А если не пойдет, ты хочешь, чтобы я убил тебя. Так?

Я выпрямилась во весь рост.

— Это будет твоим долгом. Твоя клятва — защищать мир от зла, что несет магия, и если я сойду с ума…

— Ты не сойдешь с ума.

— Но если…

В одно мгновение его ладонь закрыла мне рот. Арин оскалился, словно лишь чистая сила воли удерживала его от того, чтобы швырнуть меня в озеро и заставить замолчать.

— Никаких «если», ты выживешь. Нет такого будущего, где моя рука оборвет твою жизнь. — Так близко я могла разглядеть суровые черты страдания, переплетенные с его яростью. — Если магия заберет тебя, я вытащу тебя обратно. Она тебя не получит.

Я затаила дыхание. Голос Вайды настиг меня на этом лугу, ее пророчество прозвучало беззвучным шепотом во тьме:

«Арина поглощает то, что он любит. Если попросить, он встанет на колени и позволит этому уничтожить себя» .

Прилив вины заставил мои пальцы сжаться на рукаве Арина. Вся моя жизнь измерялась местами, из которых я бежала. Я никогда не задерживалась на одном месте так долго, чтобы задуматься о людях, которых оставляла позади; о жизнях, которые разрушала.

«Мне так жаль», — хотелось прошептать мне.«Мне так жаль, что я сотворила это с тобой. Я никогда не хотела утянуть тебя за собой на дно. Никогда не думала, что ты останешься» .

Я осторожно убрала руку Арина от своего лица, не отводя взгляда.

— Тогда забирай меня сам.

Какое бы время ни шло за пределами владений Мираяха, до этого луга оно не добиралось. Здесь Арин кончиками пальцев обводил черты моего лица, изучая каждую деталь так, словно изучал долины и каньоны на самой ценной для него карте.

Во рту пересохло, когда Арин опустил меня на свой плащ, осторожно нависая сверху. Он целовал меня до тех пор, пока я почти не забыла собственное имя — каждое из них. Его губы возвращались к местам, которых касались пальцы: к ложбинке у горла, к бьющейся жилке на шее, к ямочке под подбородком. Жар полоснул меня изнутри, словно безжалостный клинок, заставляя дрожать от неистовой, пожирающей потребности.

Я ухватилась за край туники и попыталась стянуть ее через голову, но дурацкие пуговицы запутались в локонах на полпути. Прежде чем я успела порвать ткань, Арин тихо рассмеялся. Он отвел мои руки и с терпением, от которого закипала кровь, распутал застрявшую прядь. Когда пришла моя очередь, я села и расстегнула каждый ремешок его жилета сдержанностью, которую мое дрожащее тело вовсе не разделяло, стягивая его с рук Арина на мою брошенную тунику.

Я боролась с пуговицами на черной рубашке Арина, а желудок стягивался в тугие узлы. Тяжелая ладонь легла на затылок, заставляя меня поднять голову.

— Может, дать тебе в руку нож, чтобы ты успокоилась? — пробормотал он, и этот полный веселья рокот отозвался в широкой груди под моими ладонями.

Я насупилась.

— Для человека, который так любит оскорблять мое чувство юмора, ты обзавелся на редкость паршивым собственным.

На лице Арина расплылась улыбка, что ничуть не успокоило мои разгулявшиеся нервы. Я уперлась руками в его бедра, неосознанно сжимая пальцами те самые мышцы, которые, как я сама видела, одним пинком швырнули солдата через половину берега.

Он был самым прекрасным из всего, к чему я когда-либо прикасалась, а я никогда не умела бережно обходиться с прекрасными вещами в своей жизни.

Когда я закончила расстегивать рубашку и поднялась на колени, чтобы стянуть ее с широких плеч, мне пришлось отвести взгляд от его обнаженного торса и уставиться на костер, просто чтобы перевести дух. Неудивительно, что этот мужчина вечно носил жилеты, плащи и перчатки. Без всей этой одежды мир вокруг погружался бы в полный хаос всякий раз, когда Арин переступал порог.

Я побоялась встретиться с ним взглядом. Арин даровал мне редкую возможность увидеть его чистые мысли, заглянуть в разум, который он так отчаянно защищал. Он обнажал душу во всех смыслах, а я…

Я опустила руки на колени, не в силах делать ничего, кроме как глупо разглядывать тело человека, который совершенно точно ни разу в жизни не пробовал кунжутных сладостей. Инжировый кулон покоился в ложбинке у горла, обрамленный ключицами, о которые я могла бы расшибить голову.

Подавив внезапное желание расхохотаться, я упала спиной на траву и закрыла лицо руками. Арин наклонился надо мной, опираясь на руки по обе стороны от моей головы, и его губы едва коснулись нахмуренных складок у меня на лбу. Его тихий смех обжег кожу теплом, и я не стала сопротивляться, когда он убрал мои ладони от лица. За последний день он смеялся больше, чем за все время нашего знакомства.

— Пожалуй, так долго ты еще никогда не молчала. Меня это даже пугает.

Прежде чем я успела нарушить свой случайный обет молчания угрюмым отчетом, мир перевернулся. Арин сменил положение: теперь я сидела верхом на его талии, упираясь коленями в землю по обе стороны от бедер. Его ладони скользнули по моим ногам, обнимая под коленями.

Я смотрела на Арина сверху вниз, отчаянно пытаясь избавиться от ощущения, будто я — жрица хаоса, пригвоздившая свою жертву к алтарю.

— Ты можешь касаться меня, Сурайра.

Я расцепила пальцы, перестав нервно перебирать их.«Не дрожи», — приказала я своим рукам.«Держись уверенно» . Если Арин хоть на секунду заподозрит, что я боюсь его, его проклятый жилет вернется на место быстрее, чем я успею моргнуть. И он ни за что не поверит, если я попытаюсь объяснить, что боюсь за него. Боюсь того, что сделает с ним глубина моего собственного голода. Если я узнаю, каково это — прикасаться к неприкосновенному Наследнику, как мне потом возвращаться в мир, где эти воспоминания станут лишь призраками, преследующими меня?

Возможно, искушение и было главной уловкой Мираяха. Если угрозы не заставили меня остаться, то обещание прожить так всю жизнь вполне могло сработать.

Я осторожно очертила шрамы, тянущиеся по его боку после встречи с Рубиновой гончей. Тогда, уверенная, что Арин полезет в драку и погибнет, я с помощью магии заперла его, пока сама расправлялась с тварью Ураби. Раны, полученные в Изгибе Галима, скрывались под повязками, и я силой прогнала воспоминание о том, как вонзала пальцы в его кровоточащие порезы. Его шрамы служили напоминанием о выученном уроке; мои же были проклятием, летописью неудач.

Но когда Арин провел ладонью по изувеченной коже на моей спине, я задалась вопросом: читал ли он в этих отметинах иную историю?