Сэфа же расспрашивала потому, что страдала от досадного изъяна — она обо мне пеклась. Со всеми моими трещинами.
По вечерам, пока Ураби готовились к уходу из Гибала, Марек и Сэфа приходили ко мне на край утёса. Мне нравилось смотреть, как китмиры кружат в лучах солнца, заходящего за море Сухна, и их серебряные крылья окрашивают горизонт в пламенные цвета Джасада. Марек развлекал нас байками о временах, проведённых в низальском лагере Равейн. Зейн — добродушный великан, спасший Марека от ниснаса, — так сильно любил бобы, что это приводило к запредельному количеству метеоризма; кроме того, именно он удержал Марека, когда тот едва не бросился на лукубских стражников, арестовавших Сэфу. Альмерур (настоящее имя которого Марек уже и не помнил) не сумел бы попасть копьем в цель, даже если бы мишень поднесли к самому его носу, зато мог рассуждать об истории королевств до тех пор, пока все в казарме не засыпали.
О Лукубе Сэфа завела речь лишь однажды. Тихо, подавленно она рассказала, как спасла Султаншу и как поняла, что у неё всего два пути: либо погибнуть в поисках нас, либо закончить то, что мы начали в Алкалле. Когда она заговорила о Вайде, в её голосе промелькнуло сильное напряжение. Словно она знала, о чём думаем мы с Мареком. Словно боялась, что мы осудим её за доброту к женщине, которая ею манипулировала; станем презирать за то, что ей понравилось приключение с той, кто грозился вырезать ей язык и бросил в Колодцы Предателей.
Когда подошла моя очередь заполнять пробелы в истории после Бала Победителей, нити моего рассказа выходили шитыми белыми крями. Я не могла признаться, что стояла под водопадом, пока вокруг плясали галлюцинации. Или о светящихся глазах Райи, в которых бушевала джасадская магия. О том, как одним движением убила Феликса и подписала себе смертный приговор. О непрекращающейся какофонии собственной силы — давлении в венах, которое росло с каждым днём.
Ни я, ни Арин не забывали, что ждёт меня за пределами этих гор.
С той секунды, как Арин объявил, что переходит ко мне на службу, он превратился в силу неудержимого, неостановимого действия. Каждого джасадца с необычной магией взяли на учёт, и Арин разделил Ураби на отряды. Половина занималась задачами, призванными предотвратить войну, вторая половина готовилась её выиграть. И лишь одно поручение объединяло обе стороны — скипетр.
— Он думает, что если поднять крепость с помощью скипетра, мне не придётся выпускать собственную магию, — объяснила я Сэфе и Мареку.
— Ты с этим не согласна? — Марек внимательно наблюдал за мной.
— Я не слишком верю в умеренность Равейна. Подозреваю, он часто и щедро черпал силу из этого уродливого скипетра, так что внутри нас мало что ждёт.
Любой приказ Арин отдавал от моего имени. Он учил Ураби махать мечом и обезвреживать вооружённого противника. Подсказывал, какая провизия перенесёт долгий поход на Джасад, а какая испортится. Ни одна деталь не ускользала от его внимания, ни один вопрос не выводил из себя. Мы стали более организованными и целеустремлёнными, чем в мой самый первый день в Гибале, и всю заслугу он приписывал мне.
Наглая ложь, разумеется. Лидерство меня утомляло. Я чувствовала себя актрисой на сцене: шаги зазубрила, но радости от движений не испытывала. Этот ритм не был для меня естественным. И всё чаще мне хотелось просто сесть и перевести дух. Вытереть пот со лба и растереть гудящие ноги.
То, что истощало меня, его наполняло жизнью.
В худшие дни я задавалась вопросом: вдруг Арин прав и я смирилась со смертью лишь для того, чтобы скрыть, что внутри всё ещё остаюсь Сильвией? Той самой девчонкой, которая хотела сбежать, которая преспокойно смотрела бы на горящую гору и повернулась бы к пламени спиной. Смерть означала искупление прошлого, но вместе с тем гарантировала, что я больше никогда не оступлюсь в будущем. Мне не придётся занимать ненавистный трон или ломаться под тяжестью короны, которую я не способна вынести. Этот побег — один-единственный окончательный побег — оставался единственным местом, куда я могла уйти и где неудача не потащилась бы за мной следом, словно цепь на лодыжке.
Порой мне казалось, что Арин всё знает. Когда он заходил в наши покои, стоило мне погрузиться в сон, я чувствовала прикосновение кожи его перчаток — он убирал волосы с моей щеки. Он сидел рядом, впервые за день замерев после утренней бури дел, и я гадала, неужели даже в темноте он видит меня насквозь.
«Ты считаешь, что покориться магии — это храбрость? Думаешь, это искупит твоё прошлое?»
Но об искуплении он больше не заговаривал, а я избегала любых тем, способных вернуть ту пустую тоску в его глаза. Она исчезла после его первой ночи в Гибале, но я сомневалась, что насовсем.
Разум Арина лабиринтом петлял без начала и конца. Скипетр, приготовления — всё это лишь коридоры, ведущие к главному замыслу. Одного скипетра не хватит, чтобы поднять крепость. Ураби никогда не сравняются по уровню подготовки с армией Низала, даже с новобранцами. В конце этого лабиринта у него имелась конечная цель, и по какой-то причине он не хотел, чтобы я знала, куда ведёт дорога.
Но он хранил мой секрет, поэтому я хранила его.
Арин мерил шагами пространство вокруг стола, нахмурившись так, что переносица перерезала лоб глубокой складкой. Он сдвинул четыре документа вправо. Пауза. Два вернул обратно налево.
— Он собирается заговорить в ближайшее время? — пробормотала Намса, допивая остатки янсуна. — Я бы предпочла поспать до рассвета.
— Тебя здесь никто не держит, — ответила я без злобы. — Нас и так предостаточно.
Латиф, который первые двадцать минут нерешительно топтался у карт, наконец присел к остальным. Он лениво жевал атаиф и наблюдал, как наследник Низала нарезает круги вокруг стола.
Вытянув ноги рядом с моими прямо на полу, Майя протянула мне горсть подсолнечных семечек. Я качнула головой, и она, помедлив, протянула руку дальше, предлагая их Мареку.
Марек просиял:
— О, чудо ты моё прекрасное, — сказал он, сгребая половину семечек с её ладони. Его пальцы задержались на её коже на мгновение дольше положенного, пока сам он неторопливо разглядывал сидящую перед ним женщину. — Спасибо.
— Я могу принести ещё, если хочешь, — вызвалась Майя, блаженно не замечая, что угодила прямиком в прицел Марека.
— Эти идеальны, Майя. Просто… идеальны. — Последнее слово он выдохнул настолько сладострастно и горячо, что странно, как семечки тут же не поджарились. Впрочем, до Майи намек не дошёл: она лишь лучезарно улыбнулась ему и отвернулась.
Я вздохнула. Неспособность Марека принимать человеческую доброту, не пытаясь взамен предложить своё тело, требовала долгого разговора — желательно с Сэфой, а не со мной. Напоминать о замужнем статусе Майи не имело смысла. Марек перетаскал в свою постель уйму жён, и его не волновало, сколько раз их мужья пытались его прирезать.
Я опустила подбородок на плечо Марека, сделав вид, будто собираюсь поцеловать его в щеку, и прошептала:
— Она лахва. Палач Ураби.
Марек моргнул и слегка повернул голову, встречаясь со мной взглядом. Его внимание тут же переключилось на мои губы.
— Хмм?
Клянусь предками, он безнадёжен.
В голову пришла одна ехидная мысль. В обычное время я бы отмахнулась от неё как от чистой вредности, но упрямыми низальскими мужчинами я уже сыта по горло на целую жизнь вперёд.
Я приблизилась к самому уху Марека и прошептала:
— Лахва убивает без единой капли крови. Изящно. Ей достаточно проникнуть в твой разум и вытащить наружу твой самый жуткий кошмар. Погрузить тебя в этот ужас, пока сердце не остановится и жизнь не оборвётся.
Сомневаюсь, что он расслышал хоть слово. Однако напускной флирт мгновенно испарился с лица Марека, сменившись смесью тревоги и растерянности. На мои губы он уставился так, будто их смазали ядом.
Моя попытка придвинуться ближе наткнулась на отпор. Марек упёрся ладонью мне в лицо и отпихнул мою голову назад.
— Не смешно.
