— Я понимаю вас, — ответила Ненофер. — Я должна была вас известить об этом.

— Тогда скажите мне, — спросил фараон, и голос его стал жёстче, — зачем вы пытались отравить мою дочь?

Ненофер выдержала его взгляд.

— Всё было под контролем Исиды и Бастет. Я выполняла поручения — вы сами знаете чьи. Но обе богини контролировали ситуацию.

— Вот даже как, — удивился фараон.

— Да, именно так.

Повисла тишина.

— Вы пойдёте в город смотреть празднования? — спросил Сети.

— Исида меня упаси, — ответила Ненофер. — Я чуть не потеряла сознание, пока сюда доехала. Фи́миам кошек — не для меня.

— Я вас понимаю, — неожиданно улыбнулся фараон. — Я сам такой.

Он помолчал.

— Тогда предлагаю пойти и вместе позавтракать. Нам с вами надо ещё Пунт обсудить.

— С удовольствием, — ответила Ненофер.

— Тогда следуйте за мной, — сказал фараон.

— Иду вашим курсом, — многозначительно заметила Ненофер.

Бубастис проснулся затемно.

Город гудел ещё до рассвета — паломники, ночевавшие прямо на улицах, уже зажигали костры, женщины расплетали косы и надевали лучшие платья, торговцы открывали лотки с жареным мясом, лепёшками и вином. Воздух был тяжёлым от запахов — жареного лука, свежего хлеба, благовоний и, конечно, кошек, которых в этот день кормили особенно щедро.

Каждый дом в Бубастисе был украшен: на дверях — гирлянды из цветов лотоса, на окнах — зелёные ветви пальм. Женщины надели лучшие льняные платья — белые, зелёные, золотые. Волосы их были убраны в сложные причёски, перевитые золотыми нитями. Мужчины — в набедренных повязках и лёгких накидках. Дети бегали между ног взрослых, сжимая в руках маленьких кошек из глины и папируса.

Главная площадь перед храмом Бастет была заполнена до краёв.

Там, где обычно торговали рыбой, теперь стояли длинные столы с едой: корзины с финиками, глиняные плошки с мёдом, жареные утки, лепёшки с творогом, куски мяса на вертелах, бурдюки с пивом и вином. Торговцы громко зазывали покупателей, паломники ели на ходу, вытирая жирные пальцы о подолы.

Но когда солнце коснулось верхушек пальм, всё стихло.

Двери храма открылись.

Первыми показались жрецы в белых одеждах — они шли парами, держа в руках систры и кадильницы с дымящимся ладаном. За ними — носители священной барки. Восемь сильных мужчин, обнажённых до пояса, несли на плечах позолоченную ладью. Внутри неё, на подушках из льна, восседала статуя Бастет — чёрная кошка с изумрудными глазами, в золотых серьгах и с усехом на шее. Свет утреннего солнца падал на неё, и казалось, что она светится изнутри.

За баркой шла Айя.

На ней было белое жреческое платье до щиколоток, перехваченное золотым поясом. На плечи наброшена шкура леопарда — знак Верховной жрицы. Волосы распущены, в них вплетены золотые нити. На пальце — кольцо с чёрной кошкой, подаренное Агенором.

Рядом с ней шагал Херихор. Старый воин-жрец, несмотря на возраст, держался прямо. В одной руке он держал систр, в другой — жезл с головой кошки. Взгляд его был сосредоточен, но в уголках глаз пряталась гордость.

Когда процессия вышла из храма, площадь взорвалась криками:

— Бастет! Бастет! Владычица жизни!

Люди падали на колени, протягивали руки к статуе, плакали, смеялись. Женщины поднимали детей, чтобы те могли увидеть богиню. Толпа качнулась, словно одно живое существо, и запела гимны — те самые, которым жрецы учили их весь год.

Процессия медленно двинулась по улицам. Жрецы несли барку, и каждый их шаг был отмерен ритмом систров. За ними двигалась толпа — тысячи, десятки тысяч людей, заполнивших каждый закоулок Бубастиса. Кто-то танцевал, кто-то пел, кто-то шёл молча, утирая слёзы.

Айя не смотрела по сторонам. Она чувствовала тепло кольца на пальце, ощущала присутствие Бастет — богиня была здесь, рядом, внутри неё. Каждый шаг давался легко, будто земля сама стелилась под ногами.

К центральной площади процессия добралась к полудню.

Площадь была огромной — вымощенной белым камнем, окружённой домами с плоскими крышами, на которых тоже стояли люди. В центре возвышался подиум, сложенный из деревянных щитов, украшенных зелёными ветвями и цветами.

Барку установили на подиум. Жрецы замерли. Толпа затихла — гул стих, только где-то плакал ребёнок да ветер шелестел пальмовыми листьями.

Айя поднялась на подиум.

Она встала перед статуей Бастет, закрыла глаза и подняла руки. Систр звякнул в её пальцах — и вдруг вся площадь наполнилась светом. Не солнечным — другим. Серебристым, текучим, словно лунный свет, пролившийся на землю среди бела дня.

Айя начала танцевать.

Движения её были плавными и текучими, как вода в Ниле. Она кружилась, изгибалась, падала и вставала — и каждый её жест повторяла тень на камнях. Волосы развевались, золотые нити вспыхивали на солнце. Кольцо на пальце источало прохладу, и воздух вокруг неё становился свежим и чистым.

Толпа смотрела, затаив дыхание.

Никто не знал, сколько это длилось — минуту или час. Но когда Айя остановилась, вскинула руки к небу и замерла, по площади разлилась волна серебристого света.

Она опустила руки.

Серебристая волна прокатилась над людьми, и там, где она коснулась больных, происходили чудеса. Женщина с распухшими коленями встала на ноги. Мужчина, который не видел годами, моргнул и закричал: «Я вижу!». Ребёнок, которого мать держала на руках, перестал плакать — жар ушёл, и он открыл глаза.

Толпа взорвалась.

— Жрица! Жрица! Жрица!

Крики были такими громкими, что, казалось, стены домов дрожали. Люди падали на колени. Женщины плакали. Дети смеялись.

А потом случилось то, чего никто не ждал.

Группа мужчин из толпы подбежала к подиуму, протянула руки к Айе и подхватила её. Она не сопротивлялась — она была лёгкой, как пух, и словно знала, что так должно быть. Тысячи людей вокруг скандировали: «Жрица! Жрица! Святая!»

Толпа, подхватившая Айю на руки, двинулась обратно к храму. Это было похоже на море — живое, дышащее, несущее свою жрицу домой. Люди касались её, целовали край платья, протягивали к ней больных детей.

На плоской крыше дома главного жреца стояли двое.

Сети смотрел на площадь, на толпу, на дочь, которую несли на руках тысячи людей. Лицо его было спокойным, но внутри разрасталась гордость, смешанная со страхом.