Рядом стояла Ненофер.

Она смотрела на ту же картину, и впервые за долгое время её лицо потеряло ледяное выражение. Она видела девочку, которую пыталась убить. Девочку, которую Исида выбрала для её сына. Девочку, которую сейчас несла на руках многотысячная толпа.

— Она не просто жрица, — тихо сказала Ненофер.

Фараон не ответил. Он смотрел на дочь.

— Она — чудо, — добавила Ненофер.

Фараон повернулся к ней.

— Она — моя дочь, — ответил он. — И она — дитя Египта. И самое главное — она дала людям надежду на лучшую жизнь.

Ненофер ничего не ответила. Она смотрела на толпу, на Айю, на город, который ликовал. И впервые за много лет она не знала, что думать.

Айя стояла на плоской крыше храма. Позади остался праздник — шумный, пьяный, безумный. Толпа разошлась по домам и лодкам, костры догорали, и только кошки — сотни, тысячи кошек — всё ещё бродили по улицам, будто праздновали свою собственную ночь.

Она смотрела на город. Бубастис спал. Или делал вид, что спит.

На пальце было кольцо. Чёрная кошка с изумрудными глазами. Алмазная пыль, мерцавшая в свете луны. Оно было тёплым — как будто хранило чьё-то прикосновение.

Агенор просто отдал ей его. Сказал: «Я не знаю, для кого». А она сказала: «Оно для меня». И надела. И оно подошло.

С тех пор прошло два дня.

— Не спится?

Айя обернулась. Херихор поднимался по ступеням.В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня.

— Не спится, — ответила Айя.

Он подошёл и встал рядом. Долго молчал, глядя на город. Потом сказал:

— Ты сегодня была... не просто жрицей. Ты была богиней.

— Это Бастет, — ответила Айя. — Это она танцевала. Это она исцеляла. Я была только... проводником.

— Я знаю, — сказал Херихор. — Я видел, как танцевала твоя мать. Когда она входила в транс, её глаза становились кошачьими. Зрачки сужались. И голос... голос был не её. Богиня говорила через неё. Как через тебя сегодня.

Айя помолчала. Потом спросила:

— Расскажи мне о ней. О маме.

Херихор отвернулся. Посмотрел на Нил — чёрный, тяжёлый, с серебряной дорожкой от луны. Он долго молчал. Так долго, что Айя уже подумала, что он не ответит.

А потом заговорил.

— Неферури была... светом. Не таким, как ты. Ты — огонь. Она была светом. Мягким. Тёплым. Как утро. Как первые лучи солнца. Она улыбалась — и всем становилось легче. Она танцевала — и боги смотрели на неё с небес. Она любила — и это было навсегда. Без условий. Без границ. Без страха.

Он замолчал. Айя ждала.

— Когда она встретила твоего отца... фараона... она знала, что умрёт. Бастет сказала ей. Во сне. Явилась и сказала: «Если ты выйдешь за него, ты родишь дочь. Но сама не выживешь. Она будет жрицей. Она будет великой. Но ты её не увидишь».

Айя вздрогнула.

— И она всё равно вышла?

— Да. Она сказала: «Я хочу, чтобы у него была дочь. Я хочу, чтобы она жила». Она выбрала тебя. Не себя. Тебя.

Айя молчала. В горле стоял ком. Она не плакала — слёз не было. Только что-то тяжёлое, глухое, как камень, легло на грудь.

— Она была бы тобой горда, — сказал Херихор. — Сегодня, когда ты танцевала... я видел её. В твоих движениях. В твоих глазах. Ты — её продолжение. Ты — то, что она оставила миру.

Он повернулся к Айе. Посмотрел на неё — долго, пристально. Потом взял её руку. Ту, на которой было кольцо.

— Это кольцо... — сказал он. — Оно не просто украшение. Оно... знак. Бастет отметила тебя. И того, кто его сделал. Ты понимаешь, что это значит?

— Нет, — честно ответила Айя.

— Это значит, что у тебя есть выбор. Не сейчас. Позже. Через год. Через два. Ты вырастешь. И тебе придётся выбрать — кого. Того, кто сделал это кольцо. Или кого-то другого. И от этого выбора будет зависеть многое. Больше, чем ты думаешь.

— Кто-то другой? — переспросила Айя. — Кто?

— Я не знаю, — ответил Херихор. — Но боги уже начали спор. Я чувствую это. Они ссорятся из-за тебя. Бастет и Исида. Ты — яблоко раздора. И это... опасно.

Он отпустил её руку.

— Но не думай об этом сейчас. Ты ещё очень молода. У тебя есть время. Год. Два. Может быть, три. А потом... потом придётся решать.

Айя кивнула. Медленно. Она смотрела на кольцо — на чёрную кошку, на изумрудные глаза, на алмазный иней. И вдруг поняла: оно не просто тёплое. Оно живое. Оно ждёт.

— Дедушка, — сказала она тихо. — А что будет с Агенором?

Херихор помолчал.

— Он будет ждать, — сказал он. — Он уже ждёт. Он видел тебя — и всё понял. Ты — его судьба. Или его проклятие. Это зависит от тебя.

— А если я не выберу его?

— Тогда он будет страдать. Долго. Может быть, всю жизнь. Но это его путь. Не твой. Ты не должна выбирать из жалости. Ты должна выбрать из любви. Или не выбрать вообще. Но если ты выберешь не его... — Херихор замолчал. — Бастет будет недовольна. Но она примет твой выбор. Потому что ты — её жрица. И она тебя любит. Даже если ты ошибаешься.

Айя кивнула. Она смотрела на город — на спящий Бубастис, на кошек, которые всё ещё бродили по улицам, на луну, которая висела над храмом, как чей-то глаз.

Он положил руку ей на плечо.

— А теперь иди спать. Завтра будет новый день. И новые вопросы. Но ответы придут. Со временем. Не сразу.

Айя кивнула. Повернулась. Пошла к ступеням. Но на полпути остановилась. Обернулась.

— Дедушка?

— Да?

— А ты... ты веришь, что я справлюсь?

Херихор улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка была странной — грустной и гордой одновременно.

— Я знаю, что справишься, — сказал он. — Ты — дочь Неферури. Ты — внучка Херихора. Ты — жрица Бастет. И ты — Айя. Птичка. Та, которая летит. Куда бы ты ни полетела — ты долетишь. А если упадёшь — встанешь. И полетишь снова. Потому что ты — свет. А свет не гаснет. Даже в самой тёмной ночи.

Айя смотрела на него. Долго. Потом улыбнулась — тоже грустно, но тепло.

— Спасибо, дедушка, — сказала она. — Спокойной ночи.