Ветер дул в спину — попутный, ласковый. Парус наполнился, надулся, и корабль пошёл быстрее, почти без крена.

— Нравится? — спросил фараон, подходя сзади.

— Очень, — выдохнула Айя. — Я никогда не думала, что можно быть на воде и не падать.

— Это корабль, а не бревно, — засмеялся Джабари издалека. — Тут не упадёшь.

— А если шторм? — спросила Айя серьёзно.

— На Ниле не бывает штормов, — ответил отец. — Бывает сильный ветер. Но мы его переждём у берега.

Айя кивнула, но кошку прижала чуть крепче.

Завтракали, когда солнце уже стояло высоко. Фараон не любил церемоний в походе — поэтому еду приносили прямо в каюту, не накрывая парадных столов. Но и походная еда оказалась вкусной.

Что было на столе:

Свежие лепёшки — тёплые, мягкие, с хрустящей корочкой. Их только что испекли в глиняной печи, установленной на корме. Мёд в маленькой плошке — густой, янтарный, с застывшими пузырьками. Сыр — белый, рассыпчатый, чуть солоноватый.

Инжир и финики — самые лучшие, из дворцовых запасов. Сладкие, почти приторные, с мелкими хрустящими косточками. Виноград — крупные ягоды, лопающиеся от малейшего нажатия, с прохладной, туго натянутой кожицей. Вино — разбавленное водой, потому что Айя ещё маленькая. Виноградный сок для неё был слишком сладким, поэтому отец разрешил ей попробовать вино — один глоток. В кувшине была и чистая вода. Жареная рыба — только что выловленная, ещё тёплая, пахнущая дымком и рекой.

— Вкусно? — спросил Джабари, уплетая за обе щеки.

— Очень, — сказала Айя, вытирая пальцы о льняную салфетку.

Кошка сидела рядом и сверлила её взглядом — требовала свою долю.

Айя бросила ей кусочек рыбы. Кошка поймала на лету — и съела с таким видом, будто сама разрешила себя покормить.

— Твоя богиня, — засмеялся фараон, качая головой.

День тянулся медленно, но не скучно. Айя смотрела на берега — проплывали рыбацкие деревушки, поля, пальмовые рощи. Иногда встречались стада коров или коз, и тогда она начинала считать животных, но неизменно сбивалась на дюжине.

Джабари рассказывал ей о своём первом походе в Нубию — как они шли на лодках, как прятались от крокодилов, как воевали с лучниками на берегу. Айя слушала, раскрыв рот, и на время забывала, что это её брат — такой же, как она, только старше и с мечом.

Фараон большую часть дня сидел в тени навеса, изучая карты и изредка перебрасываясь фразами с Джабари. Но каждые полчаса он поднимал голову и смотрел на дочь — так, будто проверял, не исчезла ли она в воздухе.

Кошка спала на топчане, свернувшись в тугой клубок, и её хвост мерно вздрагивал во сне.

Айя подошла к отцу, села рядом.

— Папа?

— Мм?

— А в Мемфисе мы что будем делать?

— Пополним запасы. Воды, еды. Посмотрим на город. А вечером — снова в путь.

— А долго ещё до Бубастиса?

— Четыре дня, если ветер не подведёт.

Айя кивнула и прижалась к его плечу.

— Ты не бойся, — сказал фараон тихо. — Я с тобой.

— Я не боюсь, — ответила Айя. — Правда.

Когда солнце коснулось воды, окрашивая реку в золото и пурпур, Айя стояла у борта и смотрела, как берега постепенно темнеют. Пахло рекой, рыбой и свободой.

Рядом стояла кормилица — её надёжный друг и человек, который заменил ей мать. Они неспешно разговаривали обо всём, строили планы: куда пойдут в Бубастисе, что посмотрят, какие подарки привезут домой.

Кошка сидела у ног Айи и тоже смотрела вдаль — туда, где за поворотом Нила её ждали новые запахи, новые люди и, наверное, новая жизнь.

Айя погладила её по голове. Кошка довольно потянулась.

Айя заметила его первой. Она стояла у борта, подставив лицо утреннему ветру, когда на горизонте, там, где река делала плавный поворот, возникла белая полоса.

Сначала она подумала, что это облако — низкое, плотное, не похожее на обычные. Но облака не отражаются в воде. А это — отражалось.

— Папа! — позвала она, не оборачиваясь. — Папа, смотри!

Фараон подошёл сзади, встал рядом, положил руку ей на плечо.

— Мемфис, — сказал он тихо. — Белые стены.

— Это… это весь город?

— Весь. И ещё больше за стенами.

Айя смотрела, не дыша.

Город рос на глазах — из белой полоски превращался в сверкающую гряду, которая, казалось, парила между небом и водой. Солнце било в стены так, что глазам становилось больно, и Айя прищурилась, но не отвела взгляда.

— Почему они белые? — спросила она.

— Известняк, — ответил Джабари, подходя с другой стороны. — Самый лучший. Его везут сюда из каменоломен. При солнце он сияет так, будто сам бог Ра его полировал.

Айя кивнула, хотя половины слов не поняла. Она запоминала не смысл — она запоминала ощущение: величие, восторг, страх пополам с радостью.

Она никогда не видела ничего большего, чем дворец в Уасете. А Мемфис был больше. Намного.

Корабль замедлил ход.

Гребцы работали ленивее — чувствовали, что путь почти пройден. Парус убрали, и теперь судно двигалось только за счёт течения и вёсел.

Айя видела теперь не только стены.

Вдоль берега тянулись причалы — десятки, сотни, кажется, бесконечные ряды деревянных помостов, у которых теснились корабли. Большие и маленькие, грузовые и пассажирские, военные и торговые. Она насчитала три десятка — и сбилась.

Между причалами сновали лодки — чёрные точки, похожие на жуков на поверхности воды. Люди на берегу казались муравьями: суетились, бегали, таскали мешки, кричали. Даже отсюда, с середины реки, Айя слышала шум — неразборчивый, но мощный, как шум водопада.

— Здесь всегда так шумно? — спросила она.

— Всегда, — ответил фараон. — Мемфис не спит никогда.

Когда корабль приблизился настолько, что стали видны лица людей на причале, Айя увидела его.

Храм.

Он возвышался над городом — огромный, каменный, с колоннами, которые уходили в небо, казалось, до самых облаков. Пилоны — две массивные башни у входа — были покрыты резьбой, и даже с реки Айя различала фигуры богов и фараонов, высеченные в камне.