Бастет не оставит.

А в небе тем временем сизая птица уже набирала высоту, унося на север весть:

Девчонки на корабле нет.

Гонец по особым поручениям Ненофер не привык ошибаться. Но сегодня он ошибся.

Или ему помогли ошибиться.

Все эти дни — сборы, отъезд, обустройство на новом месте — Туя рвала и метала. Гнев её, как цепной пёс, срывался с привязи при малейшем поводе: слуги вздрагивали от её голоса, собаки жались к углам, даже птицы в саду замолкали, когда она появлялась.

Но уехать пришлось. Фараон был непреклонен.

Рамсес — её сын, её надежда, её будущая опора — держался сдержанно. Ни одобрения, ни гнева. Он просто выполнял волю отца, и Туя не могла понять — то ли он боится перечить фараону, то ли тайно рад, что мать наконец отправили подальше от столицы.

Она не спрашивала. Не хотела знать ответа.

Царица отнесла богатые дары в храм Исиды — чтобы богиня помогла удачно завершить дело с жемчужинами для Айи. Лелея обиды, как драгоценности. Жаждала мести. Жаждала смерти девчонки, которая встала между её мужем и троном.

Но вестей от Ненофер не было. Никаких. Тишина, которая раздражала больше, чем плохие новости.

Сегодня Туя решила навестить главного жреца храма Исиды. Узнать, как обстоят дела: приняла ли богиня её дары, будет ли помощь.

При её появлении жрец вёл себя странно. Нервно. Отвечал невпопад, будто отсутствовал мыслями где-то далеко — то ли в молитве, то ли в страхе.

— Что с тобой? — спросила Туя, прищурившись. — Ты болен? Или боишься меня?

— Я… слушаю богов, госпожа, — выдохнул он, не поднимая глаз.

— Тогда отвечай прямо: приняла ли богиня мои дары?

Жрец потупился ещё ниже. Помолчал. Потом заговорил — глухо, словно слова приходилось вытаскивать из себя пинцетом:

— Богиня… отвергла их, царица.

Туя перестала дышать.

— Что значит — отвергла?

— Пшеница, которую вы прислали, заплесневела так, что даже на корм скоту её не отдать. Ткани сгнили — дыра на дыре, расползаются, как гнилое мясо. Благовония… — он поморщился, — благовония смердят тухлыми запахами, словно в них замешали падаль.

Он поднял на неё глаза — и в них был не гнев, а страх.

— Даже золото, царица. Золотые монеты покрылись зелёной окисью — будто они медные, а не золотые.

Сердце Туи ухнуло куда-то вниз, в пятки, в самую землю.

Неужели богиня разгневалась на неё? Из-за Айи? Или из-за того, что она задумала?

Она сжала подол платья так, что побелели костяшки.

— И что теперь делать? — спросила она сама себя. — Надо срочно отменить приказ? Надо отправить почтового голубя Ненофер, указать адрес той ведьмы, что дала жемчужины. У этих ведьм не бывает так, чтобы на их отраву не нашлось лекарства.

— Она вскинула голову. — Что вы думаете по этому поводу?

Жрец выпрямился. Впервые за весь разговор он посмотрел ей прямо в глаза — не как слуга, а как человек, который знает больше, чем хочет говорить.

— Я думаю, царица, что богиня не одобряет пагубных намерений. И предупреждает вас. Пока не поздно.

— Поучи меня ещё! — взвилась Туя, и голос её прозвенел под сводами храма, как удар меча о щит. — Я столько всего жертвую вашему храму, что все боги Египта должны мне помогать! По первому слову! По первому желанию!

Жрец не отшатнулся, но побелел.

— Это ошибочное понимание воли богов, госпожа. Они не выполняют капризов и прихотей. Они отвечают только на обоснованные, рациональные просьбы — те, что обращены к ним с чистым сердцем, а не с жаждой мести. — Он помолчал и добавил твёрже, чем прежде: — Измените ваши цели и намерения, царица. Пока не поздно. Пока богиня только предупреждает, а не карает.

Туя смотрела на него тяжёлым, горячечным взглядом. Дышала рвано, как загнанная лань.

— Мне надо подумать, — бросила она резко. Развернулась и зашагала к выходу, не прощаясь. Покрывало развевалось за ней, как чёрное знамя поражения.

Жрец смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью. Потом перевёл взгляд на алтарь богини.

— Думай, думай, царица, — сказал он тихо, в пустоту. — Прежде чем что-то делать. Прежде чем просить богов. Не вызывая их гнева.

Он сжал рукой талисман Исиды, что держал в руке и принялся читать мантру — о заблудших душах, которые мечутся между гневом и гордыней, не видя пропасти у своих ног.

Вернувшись во дворец, Туя заперлась в своих покоях.

Руки ходили ходуном — она не могла унять дрожь, не могла сосредоточиться. Мысли разбегались, как мыши по амбару: туда-сюда, шуршат, пищат, не поймать ни одной.

Неужели Исида отвернулась от неё?

Она прижала ладони к вискам, словно пытаясь удержать расползающуюся голову.

Как такое возможно? Фараон прав — она действительно глупая курица. Так подставиться. Навлечь на себя гнев богини.

Но страшно было не за себя.

А что, если Исида и от Рамсеса отвернётся? Что, если фараон назначит наследником другого сына — своего любимчика Джабари?

— Нет, нет, нет, — прошептала она вслух, замотав головой. — Прочь, глупые мысли. Такого не может случиться.

А если вдруг случится?

— Тогда… — она не договорила. Не могла. Слова застревали в горле, как рыбьи кости.

Она заходила по комнате — туда, обратно, туда, обратно, — пока дыхание не выровнялось, пока паника не уступила место холодному, цепкому расчёту.

— Думай, думай, Туя, — сказала она себе почти шёпотом. — Из любой ямы есть выход.

Она резко остановилась у стола, взяла папирус и стило.

Надо отправить голубя Ненофер. С адресом этой проклятой ведьмы — у которой она купила пудреницу с жемчужинами. Пусть ведьма сделает лекарство для принцессы. Всё отменяется. Айя не должна умереть.

Она писала быстро, крупными, неровными буквами — рука ещё дрожала, но голова уже работала:

«Вот адрес. Найди её. Пусть даст противоядие. Ситуацию надо исправить. Т.»

В конце приписала адрес — тот самый, который хранила как зеницу ока, надеясь, что никогда не придётся им воспользоваться.