Кошка лежала рядом. Свернулась клубком, прижалась тёплым боком к бедру девочки, и её урчание заполняло тишину — ровное, как дыхание реки.

— Они все врут, — тихо сказала Айя.

Кошка приоткрыла один глаз. Золотой, светящийся в лунном свете.

— Отец говорит, что всё хорошо. Джедкар кланяется и говорит, что беспокоиться не о чем. Ненофер… — девочка помолчала, — Ненофер вообще ничего не говорит. Только смотрит.

Она погладила кошку по голове — от уха до уха, короткими, нервными движениями.

— Амунет не вернулась. Я знаю.

Кошка подняла голову, потянулась и вдруг — неспешно, по-хозяйски — перебралась на колени к девочке. Устроилась. Посмотрела в лицо.

— Ты знаешь больше меня, правда? — Айя наклонилась, уткнулась носом в тёплую шерсть. — Бастет не просто так дарит людям кошек. Ты — её глаз. Её лапа. Её…

Она запнулась.

— …её голос?

Кошка моргнула. Медленно, как умеют только кошки. И вдруг — тронула лапой щёку Айи. Без когтей, просто подушечками. Тепло и требовательно.

— Ты хочешь сказать, что я должна успокоиться? — девочка чуть улыбнулась.

Кошка фыркнула.

— Нет, — поняла Айя. — Ты говоришь, что я должна… смотреть. Ждать. Не верить. И не бояться?

Кошка зевнула — огромно, с розовым языком, — и снова уткнулась носом в ладони девочки.

Айя обняла её, прижала к груди.

— В Бубастисе мы встретим дедушку, — прошептала она. — Главного жреца Бастет. Может быть, он объяснит мне, как слышать тебя. Не просто чувствовать, а… понимать слова?

Кошка заурчала громче.

— Или, — вдруг добавила Айя, и голос её дрогнул, — ты хочешь предупредить меня. Что этот путь — опасный. И не все, кто плывут с нами, желают нам добра?

Кошка перестала урчать.

Секунду — долгую, как целая жизнь — она смотрела на девочку немигающим золотым взглядом.

А потом соскользнула с колен, подошла к двери и села, глядя в щель под ней. Спина прямая. Хвост обвил лапы.

— Ты уже кого-то чуешь, — прошептала Айя. — За дверью?

Кошка не обернулась.

Девочка встала, подошла к двери, присела на корточки рядом с ней. Не открыла. Только приложила ухо к тёплому дереву.

Тишина.

Но где-то далеко — может быть, в конце коридора, может быть, в другом крыле дворца — раздались шаги. Мягкие, крадущиеся. Или ей показалось?

Кошка дёрнула ухом.

— Значит, не показалось, — выдохнула Айя.

Она взяла кошку на руки, отнесла на постель, укрыла уголком покрывала — и сама легла рядом, лицом к двери.

— Ладно. Будем смотреть. Ждать. И не бояться, — повторила она слова, которые только что сказала кошке. А потом добавила чуть слышно: — Только ты меня береги, ладно? И мама… и Бастет… пусть они тоже берегут.

Кошка потянулась, положила голову на руку девочки и закрыла глаза.

Но уши её продолжали слушать.

До самого рассвета.

Амунет заняла свободный матрас из тростника — жёсткий, пахнущий рекой и сухой травой. На нём лежал положенный паломнику набор: льняная туника, лёгкое покрывало, маленькая квадратная дощечка с названием корабля, миска для еды, чаша для воды, перевязанная тонкой верёвкой стопка тряпочек для гигиенических нужд. И ещё — круглый, отполированный до масляного блеска амулет из кедрового дерева с изображением кошачьей ипостаси богини Бастет, подвешенный на кожаном шнуре.

Амунет взяла амулет в ладонь — тёплый, гладкий, чуть тяжелее, чем казался. Потом закуталась с головой в покрывало, сложила остальные вещи в свою сумку, сумку положила под голову и свернулась клубочком, стараясь занять как можно меньше места. Только тогда она позволила себе подумать.

За свои двадцать три года она никогда не покидала родного города. Никогда. Даже в соседнюю деревню не выбиралась — всё было недосуг, недосуг, недосуг. А теперь — этот корабль, эта река, эти чужие люди вокруг, которые спят или притворяются, что спят.

Было страшно.

Не тот липкий, суетливый страх, когда сердце колотится где-то в горле и хочется бежать без оглядки. Другой. Глубокий, тягучий, как нильский ил. Тот, что забирается в кости и сидит там тихо, но не уходит.

С неба смотрели равнодушные звёзды. С Нила тянул лёгкий бриз — прохладный, пахнущий тиной и дальней солью. Где-то на берегу крикнула ночная птица, и крик её пролетел над водой, распался на несколько тревожных нот. Корабль мерно покачивало на волнах — не сильно, но достаточно, чтобы напоминать: ты больше не на земле. Ты поплывёшь по воде. И неизвестно — куда и зачем.

Двадцать три года, — подумала Амунет, кусая губу. — Старая дева.

Она усмехнулась про себя — горько, без веселья.

Ну кому она нужна такая? Беглянка. Без роду и племени. Уже не юная. Без дома. Неизвестно, где сейчас сестра и её дети, удалось ли им уйти, не схватили ли их, не…

Она оборвала мысль, зажмурилась, прижала амулет к груди.

Не думать. Не сейчас.

Ладно, — решила она. — Буду уповать на богиню. Она должна подать знак. Должна. Она Бастет — она видит всех, кто прячется в темноте. И меня видит. И сестру. И детей. Она подскажет, как жить дальше.

Амунет перевернулась на другой бок, подтянула колени к животу, укуталась в покрывало плотнее. Корабль покачивал. Вода тихо шепталась с бортами. Птица больше не кричала.

С этими мыслями — без надежды, но и без отчаяния, просто с тихой, упрямой верой в то, что богиня не оставит — Амунет провалилась в сон.

Крепкий, как детстве. Пустой, как дорога, которой не видно конца. Но без снов — и это, наверное, было милостью.

Утро встретило суетой.

Прибыли новые паломники — торопливые, сонные, ещё не до конца проснувшиеся, но уже готовые к долгой дороге. Они рассаживались по свободным местам, тихо переговаривались, перекладывали свои нехитрые пожитки. Кто-то кашлянул , кто-то позвал ребёнка, кто-то просто вздохнул — тяжело, как вздыхают люди, которые не выспались.

Амунет проснулась давно. Но не пошевелилась.

Она продолжала лежать с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно и глубоко — как спящая. Кошка предупредила её ещё ночью: не мельтеши. Не привлекай внимания. Будь тенью на палубе, незаметной, как щепка в воде.