— О великие боги… каких же змей, каких болотных гадюк я пригрел на груди. — Он поднял голову, посмотрел на дочь. — Прости меня, Айя. Что тебе пришлось одной противостоять этим гадинам.

— Я была не одна, — ответила Айя. — Со мной всегда была Бастет.

Она кивнула на кошку, которая свернулась клубком у неё в ногах.

— Это её кошка. Проводник. Она охраняет меня. У Бастет четыре проводника — кошки, что сидят у подножия её трона. Одну она прислала мне в помощницы.

— В помощницы? — эхом отозвался фараон.

— Ну да. Я буду жрицей Бастет. Буду лечить людей. Буду помогать тебе строить здания и храмы. А ещё — буду танцевать танцы в честь богини. И доводить до людей её волю.

Фараон сидел, ошеломлённый.

Его дочь говорила о богине обыденным тоном. Как о любимой тётушке, с которой приятно проводить свободное время. Его дочь была любимицей Бастет. «Любимым питомцем», как она сама сказала — и в этом не было ни капли унижения, только тёплая, детская уверенность в своей защищённости.

Но быть любимцем богов — это ко многому обязывает. И его двенадцатилетняя девочка взяла эту ношу на свои плечи как само собой разумеющееся.

Не попросила помощи. Не усомнилась. Просто сказала: «Я буду».

Сети провёл рукой по лицу.

— Мне надо обдумать всё это, — сказал он. — Переварить. А ты отдыхай. Спи.

Он наклонился, поцеловал дочь в лоб — как делал, когда она была совсем маленькой, — и вышел на палубу.

Ночь была тихой.

Звёзды висели над Нилом — холодные, далёкие, равнодушные. Фараон стоял у борта, сжимая руками деревянные поручни, и смотрел на воду.

Мысли крутились. Туя. Ненофер. Жемчужины. Заговор. И Айя — его маленькая девочка, которая вдруг стала взрослой. Которая знала то, чего не знал он. Которая говорила с богиней как с подругой.

«Ты боишься?» — спросил бы он её утром.

«Нет, — ответила бы она. — Со мной Бастет».

Он закрыл глаза и впервые за много лет прошептал молитву — не как фараон, а как отец.

— Бастет, береги её. Пожалуйста. Она уникальна. Столько врагов...

Вода плескалась о борт. Где-то вдалеке крикнула ночная птица..

Погружённый в свои мысли, Сети не заметил, как к нему тихо подошёл Джабари. Сын встал рядом, опёрся локтями о поручни, некоторое время молчал, глядя на тёмную воду.

— Ну как она? — спросил наконец.

— Сложно сказать, — ответил фараон. Помолчал и добавил глухо: — А вот мне очень плохо.

— С чего?

— От осознания, что я плохой отец. И, видимо, плохой правитель.

Джабари осторожно уточнил:

— С чего такие мысли?

— Я многое упустил с Айей. — Сети не поворачивался, смотрел вперёд, в темноту. — Был слишком погружён в дела государства. И в свои страдания. Я не мог находиться в её присутствии после того, как умерла её мать. Упивался своим горем. Был слаб.

Он перевёл дыхание.

— А Айя — это подарок не только мне от Неферури. Она — дар всему Египту от богини Бастет. Айя — жрица по предназначению. Наделённая искусством врачевания, даром архитектора и танцовщицы. Ты знаешь, кто такие эти жрицы-танцовщицы?

Джабари кивнул.

— Те, кто впадают в транс под музыку. И боги говорят через них с людьми.

— Да. — Сети повернулся к сыну, и в свете луны лицо его казалось высеченным из камня. — И этот драгоценный для меня и для страны дар мы чуть не потеряли.

— Что значит — чуть не потеряли? — голос Джабари стал жёстче.

— Туя пыталась убить Айю. Хотела подселить в неё паразитов, которые съели бы её внутренности изнутри. Никто бы ничего не заподозрил. Сказали бы, что подцепила от кошки.

Джабари побелел. Кулаки его сжались, желваки заходили ходуном.

— Ненофер помогала царице, — продолжал фараон. — Принуждала служанку выполнить грязную работу. Но служанка сбежала.

Он умолк, рассеянно глядя на воду за бортом.

— Что планируешь делать? — спросил Джабари, с трудом сдерживая ярость. — Не оставлять же это без наказания. Так им понравится устранять мешающих людей.

— Я уже устранил царицу из дворца. — Сети вздохнул. — Она мать Рамсеса. Рамсес не виноват, что у него такая мать.

— И всё? — Джабари не скрывал разочарования.

— Нет. У меня появилась идея.

Фараон посмотрел на сына — долго, внимательно.

— Я хочу разделить Египет. Как это было прежде. Чтобы Верхним Египтом управлял ты, а Нижним — Рамсес. Отдам власть вам, а сам останусь с Айей и тестем в Бубастисе. Может быть, тоже стану жрецом в храме Бастет. Послужу вместе с Айей — так я смогу принести Египту больше пользы, чем на троне.

Джабари резко выпрямился.

— Отец, надеюсь, ты это не серьёзно.

— Почему?

— Я воин. Я обучен быть воином, а не правителем.

— Я тоже был воином, — спокойно ответил Сети. — Мой отец, твой дед, был воином. И тем не менее мы стали правителями. Это не помешало нам.

— Да, но Рамсес с детства обучался быть правителем. Он талантлив. И потом… — Джабари запнулся, подбирая слова. — Разделив государство, ты ослабишь его. Со временем начнутся междоусобные войны за власть. Зачем это делать?

— Затем, что я устал, — тихо сказал фараон. — И хочу защитить свою дочь.

Джабари покачал головой.

— У Туи просто уязвлено женское самолюбие. Из-за Неферури. Айя очень похожа на мать — вот что выводит царицу из себя. Это не заговор против государства. Это личная ненависть.

— Личная ненависть, которая едва не стоила жизни моему ребёнку, — жёстко сказал Сети. — Если бы не Рамсес… если бы не то, что он её сын… я бы уже живьём скормил Тую скарабеям.

Он замолчал, давая сыну время осмыслить услышанное.

— Когда вернёмся во дворец, надо прошерстить всю прислугу и чиновников, — сказал Джабари. — Выявить всех, кто содействовал и содействует царице.

— Это само собой. — Сети положил руку на плечо сына. — Но сейчас я прошу тебя о другом. Обещай мне подумать. О том, чтобы возглавить Верхний Египет. Не отвергай с ходу. Просто подумай.