Но Амунет знала: ей надо добраться до Бубастиса. Так велела Бастет — богиня, которой Амунет теперь безоговорочно верила.

Корабль с глухим стуком ткнулся в трап, и палуба вздрогнула под ногами — мягко, по-хозяйски, как просыпающийся зверь. Местные портовые работники, крепкие, с лоснящимися от пота спинами, ловко подхватили швартовые концы и намертво привязали их к «быкам» — так назывались массивные каменные столбы, вкопанные вдоль причала, чтобы держать корабли во время стоянок.

Сразу началась суета.

Военные и некоторые паломники решили сойти на берег — кому поглазеть на город, кому прикупить чего-нибудь интересного на память или на продажу. Военные, впрочем, сошли не ради забав: им нужно было пополнить запасы воды, пива и продовольствия. Впереди ещё несколько дней пути, а Мемфис — последний крупный город перед Бубастисом, где можно запастись всем необходимым.

Хеда с матерью тоже сошли.

Они оставили деда и близнецов на попечение Амунет. Старик был стар и неспешен, мальчишки — слишком маленькие для долгих прогулок по жаре, а Амунет… Амунет была рада остаться. Спрятаться. Не мельтешить перед глазами тех, кто мог искать её на причале.

— Мы недолго, — сказала Хеда, уже спускаясь по трапу. — Присмотришь за ними?

— Конечно, — кивнула Амунет.

Все, кто сходил на берег, по приказу командира корабля взяли с собой деревянные дощечки с названием корабля. Это была мера предосторожности — чтобы чужаки не пробрались на борт, а свои не затерялись в толпе. Покажешь дощечку — значит, ты с этого корабля. Не покажешь — останешься на причале, и разбирайся сам, как плыть дальше.

Время было около полудня.

Солнце стояло в зените, раскалённое, безжалостное, и, казалось, не светило, а давило сверху тяжёлой золотой плитой. Тени исчезли, воздух дрожал над досками палубы, и даже река, обычно прохладная и живая, казалась вялой и тёплой, как парное молоко.

Амунет закуталась в белое покрывало — спасаясь от любопытных глаз и от этого всепроникающего, липкого жара. Она присела рядом с мальчишками и их дедом, который неторопливо потягивал пиво из глиняной чаши и, кажется, дремал с открытыми глазами.

— Ну что, — сказала она, улыбнувшись близнецам, — рассказывать сказку?

Те закивали, как два маленьких болванчика, и устроились поудобнее.

Голос Амунет полился ровно и спокойно — о кошках, которые ходят по крышам Бубастиса, о девочке, которая не побоялась заговорить с богиней, о звёздах, которые когда-то были людьми и смотрели на Нил с неба.

Дежурным по кораблю в эту смену оказался тот самый солдат — тот, которому она тогда, ночью, перепуганная до полусмерти, сунула в руку золотую монету.

Он сидел в тени навеса, привалившись спиной к борту, и сосредоточенно водил стилом по глиняной табличке. Паломники, сходившие на берег, по очереди показывали ему свои дощечки-жетоны. Он ставил отметку — ушёл, вернулся, всё в порядке — и поднимал взгляд ровно настолько, чтобы убедиться: свой, не чужой. Мельком. Без интереса. Как смотрят на табурет или на бурдюк с водой.

Амунет села поудобнее, оперлась спиной о корзину с лепёшками и продолжила сказку. Голос её звучал ровно, но внутри, под рёбрами, снова заворочалась тревога — глухая, липкая, как нильский ил. Амунет покрепче прижала к груди амулет с кошкой и заговорила громче, словно надеясь заглушить этим предчувствие, которое уже начало терзать душу.

Предчувствие не обмануло.

Когда все желающие сошли на берег, на борт поднялся мужчина сурового вида — достаточно молодой, поджарый, но не военный. Скорее посыльный по особым поручениям. Одежда на нём была удобной и добротной, но пыльной, а кое-где — запачканной то ли илом, то ли болотной грязью. Мокасины на ногах — тоже.

Взгляд у него был глубокий, цепкий, сосредоточенный.

Он прошёлся по кораблю деловым, хозяйским шагом — не спрашивая разрешения, не оглядываясь на дежурного. Просто пошёл, как у себя дома.

Дежурный смотрел на него вполглаза, но видел каждое движение. Он понимал: этот человек неспроста ведёт себя так нагловато. Слишком уверенно. Слишком по-хозяйски. На вид — гонец из царского дворца, но облик… облик дежурному не понравился. Обычные гонцы не выглядят такими опасными.

А этот, — подумал солдат, — этот горло перережет, перешагнёт и пойдёт дальше. Не поморщится.

Гость подошёл к дежурному. Заговорил без приветствий — сухо, по-деловому:

— На этом корабле есть девушка. — Он описал Амунет. — Мне надо передать ей послание.

Сейчас тебе, — мысленно усмехнулся дежурный, — прям отдам я девчонку на растерзание.

Он заметил сумку с голубем, притороченную к поясу пришедшего.

Все, кто на этом корабле, — под опекой богини Бастет. Гневить богиню он не собирается.

— Нет, — сказал солдат твёрдо. — Такой девушки на корабле нет.

— Вы абсолютно уверены? — гонец прищурился.

— Абсолютно. Я запомнил всех паломников. Их не так уж много — всего двадцать один человек, вместе с детьми.

Гость заглянул за перегородку:

— А кто вон та девушка? Та, что рассказывает что-то детям?

— Семья, — ответил дежурный, не моргнув глазом. — Мать, дочь, старик и дети. Мать сейчас на берегу.

Гонец помолчал. Потом — коротко, без тени сомнения:

— Ладно. Нет так нет.

Он развернулся и зашагал к трапу — так же стремительно, как появился. Не попрощался. Не обернулся.

Сойдя на берег, он вынул из сумки голубя, разжал ладонь — и птица взмыла в небо, беря курс на Бубастис. Гонец растворился в толпе, словно его и не было.

Дежурный проводил его взглядом, потом перевёл взгляд на Амунет. Та, будто почувствовав, обернулась.

Он кивнул ей — коротко, чуть заметно — и вернулся к своей табличке.

Почему-то он был уверен: сегодня он спас девчонке жизнь.

Амунет почувствовала взгляд дежурного, обернулась — и увидела его короткий, твёрдый кивок.

В тот же миг её словно отпустило. Тревога, которая всё это время сидела под рёбрами, вдруг свернулась и ушла. Девушка вздохнула полной грудью — впервые за несколько дней.

— Ничего, — сказала она себе тихо. — Через неделю я буду в Бубастисе. Под крылом богини. А с ней не страшно ничего.

Она положила руку на амулет — тот самый, кедровый, с кошачьей мордочкой, — который теперь висел у неё на шее. Тёплый. Надёжный.