— Это храм Птаха, — сказал фараон. — Главный в Мемфисе. Птах — бог-творец. Он создал мир силой мысли.— Силой мысли? — переспросила Айя.

— Сказал слово — и возникло всё. Небо, земля, люди, боги.

Айя посмотрела на храм по-новому. Если внутри этого здания живёт бог, который может создать мир одним словом… Как здесь не бояться?

Кошка, сидевшая у её ног, вдруг подняла голову, потянулась носом к ветру и громко чихнула.

— И тебе привет, — усмехнулся Джабари.

— Она чувствует богов, — серьёзно сказала Айя. — Она — кошка. Они всегда чувствуют.

Айя уже собиралась спросить, можно ли сойти на берег, когда Джабари взял её за плечо и развернул в другую сторону.

— Посмотри туда, — сказал он.

На юге, за городом, в мареве жаркого воздуха дрожали очертания.

Айя сначала не поняла, что видит. Какие-то странные холмы — слишком правильные, слишком острые, чтобы быть настоящими горами. Они поднимались из пустыни ровными треугольниками, и солнце подсвечивало их сзади, превращая в чёрные силуэты на фоне оранжевого неба.

— Это… это то, что я думаю? — прошептала Айя.

— Пирамиды, — сказал фараон. — Их построили древние боги. Они стояли здесь ещё до того, как Мемфис стал Мемфисом.

— Они такие старые?

— Старше, чем ты можешь представить.

Айя смотрела на пирамиды, и ей вдруг стало не по себе. Не страшно — нет. А как-то… маленько. Словно она — песчинка, а они — вечность.

Кошка прижалась к её ноге и громко замурлыкала.

— Ты права, — тихо сказала Айя, наклоняясь к ней. — Нечего бояться. Мы под защитой богини.

Корабль ткнулся в причал, и палуба вздрогнула.

Джабари спрыгнул на берег первым — перекинулся парой слов с портовым стражником, кивнул, вернулся.

— Можно сходить, — сказал он. — Но недалеко. И недолго. К вечеру отплываем.

Фараон взял Айю за руку.

— Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе город.

Они сошли на берег — и Айя на мгновение зажмурилась. Солнце здесь было ярче, чем на воде. Воздух — гуще, тяжелее, пропитанный сотней запахов: рыбой, жареным мясом, благовониями, потом, верблюдами, чем-то сладким и чем-то кислым одновременно.

Кошка шла следом — не на руках, а сама, независимо, как и подобает настоящей кошке.

— Держись рядом, — сказал фараон. — И не говори никому, кто ты.

— Я помню, — кивнула Айя.

Она сделала шаг — первый шаг по чужой земле, по городу, который был старше её народа, старше её богов, старше самой памяти.

И улыбнулась.

— Идём, — сказала она. — Показывай.

Кошка мяукнула — требовательно, нетерпеливо.

И они пошли.

Айя никогда не была на рынке. Во дворце всё приносили слуги — еду, ткани, украшения, амулеты. Она знала, что еда появляется на столе, но не знала, откуда. Что ткани шьют в мастерских, но не видела этих мастерских.

Здесь же — на рыночной площади Мемфиса — всё было по-другому.

Она остановилась на краю толпы, не решаясь сделать шаг. Фараон взял её за руку — крепко, но не больно.

— Не бойся, — сказал он тихо. — Я рядом.

Они вошли в шум.

Этот шум нельзя было описать словами. Он состоял из сотни голосов: торговцы выкрикивали цены, покупатели торговались, дети бегали между ног взрослых и визжали, где-то вдалеке ревел осёл, а прямо перед ними — на плетёном лотке — шипел рассерженный гусь.

Айя прижалась к отцу, но глаза её бегали — впитывали, запоминали.

Вот старуха в грязном покрывале продаёт какие-то корешки. Рядом — мужчина с лицом, изрезанным морщинами, точит нож о камень, и искры летят в разные стороны. Двое парней тащат на плечах тушу козы — только что зарезанную, ещё тёплую, с застывшими глазами. Айя отвернулась.

— Не смотри, — сказал фараон, заметив её бледность. — Мы туда не пойдём.

— А куда мы пойдём?

— Покажу тебе то, что тебе понравится.

Отец привёл её к маленькой лавке, приткнувшейся в тени большой стены.

Здесь пахло металлом и чем-то сладким — может быть, мёдом, может быть, благовониями. На прилавке лежали украшения: браслеты, кольца, подвески, амулеты. Но не грубые, не дешёвые — настоящие. С бирюзой, лазуритом, сердоликом.

Айя замерла перед одной подвеской — маленькой кошкой из чёрного камня. Глаза у неё были из золота, а на шее — крошечный ошейник из тончайших серебряных нитей.

— Хочешь? — спросил фараон.

— Очень, — выдохнула Айя.

Но тут из глубины лавки вышел хозяин — молодой, с длинными пальцами, испачканными в чём-то липком. Он посмотрел на фараона, потом на Айю, потом снова на фараона — и почему-то поклонился. Ниже, чем следовало простому торговцу.

— Выбирайте, господин, — сказал он с улыбкой. — Для такой прекрасной дочери — лучший камень.

Фараон сунул ему в руку монету — не глядя, не торгуясь — и забрал кошку.

— На, — сказал он Айе. — Это тебе. От Мемфиса на память.

Айя надела подвеску поверх амулета Бастет — два кошачьих лика застучали друг о друга, когда она пошевелилась.— Спасибо, папа, — прошептала она.

Они вышли с рынка на небольшую площадь, где журчал фонтан — простая каменная чаша, из которой била вода.

Трое местных детей — мальчик и две девочки, чуть младше Айи, — возились у края, пуская самодельные кораблики из пальмовых листьев.

— Ты кто? — спросил мальчик, заметив Айю. — Ты не отсюда.

— Я… — Айя посмотрела на отца. Тот чуть качнул головой: не называй имени.

— Я путешествую, — сказала Айя осторожно. — С отцом.

— А кошка твоя умеет ловить рыбу? — спросила одна из девочек, показывая на Мию, которая сидела у ног Айи и лениво умывалась.

— Она умеет всё, — ответила Айя с гордостью.

— Покажи! — закричали дети.

Айя опустилась на корточки, почесала кошку за ухом. Та мурлыкнула, потянулась, потом вдруг встала, подошла к фонтану и запустила лапу в воду — ровно настолько, чтобы сбить кораблик, который плыл мимо.