— Чудо!

— Исцеление!

— Великая жрица!

Подошёл юноша с распухшей, багровой рукой — видимо, неудачно упал, и кость срослась криво. Айя провела ладонью над запястьем — серебристый свет проник под кожу, и рука выпрямилась. Юноша сжал и разжал пальцы, удивлённо выдохнул и поклонился.

Молодая женщина с младенцем на руках приблизилась робко:

— У него живот болит, плачет всё время, не успокоить.

Айя положила руку на крошечную грудь. Серебристый свет перелился из её пальцев в худенькое тельце. Младенец всхлипнул последний раз — и затих, прикрыл глазки, задышал ровно. Мать заплакала от облегчения.

Толпа уже не просто шумела — она ликовала.

— Она исцеляет всех!

— Великая жрица!

— Святая!

Айя подняла голову и посмотрела вдаль, туда, где над крышами возвышались пилоны главного храма Бастет.

— Идём, — сказала она тихо Мие.

Кошка кивнула — Айя отчётливо это увидела — и снова зашагала вперёд.

Теперь за ними тянулся настоящий хвост. Люди. Много людей. Они не приближались, не мешали — просто шли следом, молча, благоговейно, боясь нарушить благодать, которая коснулась их города.

— Это правда? — спросил один.

— Правда, — ответил другой. — Я сам видел.

— Может, это сама Бастет?

— Зачем богине быть девочкой?

— А зачем богине быть кошкой? Она может быть кем захочет.

Фараон шёл сбоку, стараясь держаться незаметно, но его выдавали воины Джабари — слишком слаженные, слишком хорошо экипированные для обычной охраны.

«Сети смотрел на дочь, и в горле у него стоял ком. Его малышка - целитель!»

Из толпы кто-то выкрикнул:

— Да это же Джабари! Командир «Хора Бехдетского»!

— А рядом с ним… фараон?

— Фараон в Бубастисе?

Инкогнито рухнуло.

— Слава фараону! — заорал первый.

— Слава Бастет! — подхватил второй.

Толпа заволновалась, заколыхалась. Люди падали ниц, тянули руки, плакали, молились. Но Айя не оборачивалась. Она шла за кошкой.

Когда толпа начала уже давить, Джабари отдал короткую команду воинам, те раздвинули людей, освобождая коридор.

Впереди уже виднелись очертания храма — высокие, каменные, со скульптурами кошек по обеим сторонам. Жрецы в белых одеждах выстроились у входа, готовые встречать высоких гостей.

Мия подошла к воротам, села и обернулась к Айе. «Мы пришли», — сказала она.

Айя кивнула. Поднялась по ступеням. Перешагнула порог.

За её спиной грохотало многоголосье толпы:

— Слава фараону! Слава Бастет! Слава великой жрице!

Слухи разлетелись по городу быстрее ветра. Уже скоро каждая кошка в Бубастисе знала: в город прибыла та, кто говорит с богами. Исцеляет одним прикосновением. И идёт по земле так, будто сама земля стелется ей под ноги.

Айя стояла в храмовой тишине, смотрела на статую Бастет — и думала об одном.

Где-то здесь, среди этих стен, её ждёт дед. Жрец, который знал её мать. Который видел, как Неферури танцевала те же танцы, что теперь будет танцевать она. Который, возможно, даже не догадывается, что внучка пришла.

«Скоро, — сказала кошка.»

Солнце за дверью храма ослепительно сияло над Бубастисом. Фараон и Джабари тихо подошли и встали рядом.

В храме густо пахло благовониями — миррой, ладаном и кедром. Перед большими праздниками жрецы всегда совершали обряды очищения, и сегодня воздух был тяжёлым от дыма, который поднимался к потолку и клубился между колоннами, словно живой туман.

Один из жрецов читал заклинание — древние слова, которые должны были «оживить» статую богини перед её выходом в мир. Голос его звучал ровно и монотонно, теряясь в полумраке святилища.

И вдруг — тишина.

Она упала резко, как удар. Жрецы замерли. Кто-то — столпившись у входа, кто-то — там, где занимался своим делом. Замолк и чтец заклинаний. Казалось, само время остановилось.

Чтец заклинаний встал, распрямил плечи и медленно пошёл в сторону Айи, фараона и Джабари.

Это был пожилой мужчина. Высокий, сухопарый, жилистый. Несмотря на возраст, спина его оставалась прямой, плечи — развёрнутыми. Военная выправка не исчезает даже у тех, кто сменил меч на систр.

Лицо — острое, с высокими скулами, глубоко посаженные глаза. Кожа смуглая, обветренная. Лоб пересекали глубокие морщины — следы долгих лет, проведённых под солнцем. На левой брови белел тонкий шрам — старое боевое ранение. На правой скуле — ещё один, поменьше. Но самое необычное было в глазах: светлые, почти прозрачно-голубые, такая редкость для египтянина, что его взгляд казался особенно пронзительным, почти нечеловеческим. Он смотрел тяжело, исподлобья — сказывалась привычка командовать, не тратить слов на тех, кто не заслужил.

Жреческий сан требовал бритья, но на висках мужчины пробивалась лёгкая седая щетина. Он был воин, который слишком много видел на войне и пришёл к богине, ища защиты. Когда-то, в молодости, его тяжело ранили, он был при смерти. В бреду ему явилась Бастет — в облике львицы — и сказала: «Выживешь — будешь служить мне».

Он выжил. Отслужил своё в армии, вышел в отставку и стал жрецом. С тех пор он служил Бастет с суровой, почти военной преданностью.

На нём было жреческое облачение: белоснежный льняной калазирис до щиколоток, подпоясанный широким поясом из зелёной кожи. Поверх — накидка из шкуры леопарда, знак высокого жреческого сана. Шкура была старая, потёртая — не парадная, а та, с которой он не расставался годами.

На груди возлежала пектораль: массивная, из золота и лазурита, с изображением Бастет в двух ипостасях сразу — львицы и кошки. На правой руке — широкий золотой браслет с львицей Сехмет, тёмной ипостасью богини. На левой — серебряный, с кошкой, светлой ипостасью.

К зелёному кожаному поясу был подвешен не только жреческий систр, но и старый, заточенный кинжал — его личный амулет, старый друг, который не раз спасал ему жизнь. На ногах — простые кожаные сандалии без украшений. Как у типичного воина. Как у человека, который не привык к роскоши.

За пять шагов он остановился.

Посмотрел сначала на фараона, затем на Джабари. Тот невольно выпрямился, встретившись с ним взглядом Никто из них не проронил ни звука. А потом он медленно повернул голову в сторону Айи и уставился на неё своими льдистыми, пронзительными глазами.