— Ну что ты лезешь к незнакомым людям! Мало ли кто эта девушка. Совсем одна. Может, она бежит от кого-то? Может, она воровка? Может, она проклята?

— У неё проблемы по женской части, — ответила Хеда спокойно. — Она хочет попросить богиню помочь ей.

— Ох, — мать всплеснула руками, — в кого ты у меня такая жалостливая?! Себя пожалей, меня пожалей. После того как умер ваш отец… — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Заботиться о вас некому. Дедушка стар. Братья совсем маленькие. Мы сами ещё не знаем, как выживать будем.

— Бастет поможет, — улыбнулась матери девушка — легко, уверенно, как будто говорила о том, что солнце встанет завтра утром. — Мы же к ней плывём.

Мать вздохнула, покачала головой. В её глазах смешались усталость, тревога и — чуть-чуть — нежность.

— Ладно, беда с тобой. Весь мир обнять готова. Слишком ты наивная и доверчивая.

Но Хеда уже не слушала.

Она сидела лицом к реке, подставив щёки утреннему солнцу, и смотрела на проплывающие мимо берега. Ветер трепал её волосы. Губы шевелились — может быть, молитва, может быть, просто слова без смысла.

Она улыбалась.

Девушки подружились легко, как умеют дружить только очень молодые люди.

Они проводили время вместе: сидели рядом на матрасах, переговариваясь вполголоса, пока вокруг шумели волны и скрипели вёсла. Говорили о всякой ерунде — о том, какой инжир слаще, как пахнет воздух перед грозой, куда уплывают облака, похожие на лебедей. Мечтали — каждая о своём, но вслух только о том, что можно сказать не боясь. Хеда — о том, чтобы братья выросли хорошими людьми, а мать перестала плакать по ночам и о своей мечте, она хотела стать жрицей в храме богини Бастет. Амунет — о том, чтобы найти сестру и её детей. Мысль стать жрицей храма Бастет начала посещать и её.

Хеда делилась с ней едой, как с сестрой, — пододвигала кусок сыра, протягивала самую сладкую дольку дыни, приговаривая: «Ешь, ты худая как тростинка». Амунет принимала — сначала стесняясь, потом с благодарностью, потом уже не замечая, что берёт чужое.

Сама же Амунет считала Хеду посланницей богини Бастет. Не вслух — кому такое скажешь, засмеют. Но в душе твёрдо знала: Бастет подсунула ей эту добрую, доверчивую девчонку не просто так. Чтобы не пропала. Чтобы не окоченела от страха. Чтобы помнила, что мир не состоит из одних Ненофер и их гонцов.

Даже мать Хеды — та, что поначалу косилась на незнакомку с подозрением, — со временем оттаяла.

Ворчать перестала. Привыкла. А потом и сама стала охотно проводить время в обществе обеих девушек — тем более что они обе присматривали за её семилетними сорванцами. Близнецы были неугомонными, как два молодых крокодильчика, и управляться с ними в одиночку было выше сил любой женщины.

Амунет оказалась терпеливой, она усаживала их рядом и начинала рассказывать сказку.

Голос у неё был ровный, чуть тягучий — такой, под которым даже самые отчаянные непоседы затихали. Она рассказывала о кошках, которые говорили с людьми, о девочке, которая подружилась с крокодилом, о звёздах, которые когда-то были рыбаками на Ниле. Мальчишки слушали, раскрыв рты, а иногда — под мерное покачивание корабля и монотонную, убаюкивающую речь — засыпали прямо на матрасах, сжимая в кулаках края покрывал.

Мать смотрела на это и впервые за много дней не хмурилась.

— Спасибо тебе, — сказала она однажды тихо, когда девушки возились с завтраком. — Не знаю, кто ты и откуда, но… спасибо.

Амунет только улыбнулась в ответ. И подумала: Бастет знает, что делает. Даже если я сама ещё не понимаю — зачем и почему.

Корабль медленно огибал очередную излучину Нила, когда Мемфис открылся взору — не сразу, а словно проступая сквозь утреннюю дымку, как видение, сотканное из света и камня.

Город лежал на западном берегу, там, где Верхний Египет встречался с Нижним, а великая река ещё не распалась на рукава дельты, но уже чувствовала приближение моря. Это было идеальное место для столицы — на границе двух земель, у ворот, через которые проходила вся торговля страны.

Первое, что бросалось в глаза, — стены.

Они вздымались над рекой ослепительной белизной, отражаясь в воде так, что казалось, будто у города есть двойник — подводный, призрачный, не менее величественный. Это были знаменитые «Белые стены» — крепость, основанная ещё легендарным Менесом и давшая городу его древнейшее имя.

За стенами, поднимаясь выше всего, виднелись крыши и пилоны главного святилища — храма бога Птаха. Мемфис был его городом, его «Усадьбой двойника», и бог-демиург, создавший мир силой мысли и слова, царил здесь над всем. Отсюда, из этого храма, жрецы Птаха управляли культом, который был старше многих царств.

Перед храмом, как стражи, застыли колоссальные статуи. Некоторые из них были воздвигнуты ещё прежними фараонами, но взгляд упирался в те, что появились недавно — по приказу Сети I. Фараон, правивший сейчас, заботился о Мемфисе, восстанавливая его величие после смутных времён.

С корабля было видно, как вьются дороги, ведущие от причалов в глубь города. По ним тянулись караваны — ослы, навьюченные мешками, телеги, скрипящие на поворотах, толпы людей в пёстрых одеждах. Мемфис был космополитичным городом, и среди его жителей легко угадывались чужеземцы: финикийцы в расшитых туниках, смуглые нубийцы с серьгами в ушах, сирийцы в остроконечных шапках.

Порт жил своей кипучей жизнью. У причалов толпились суда всех размеров и форм — от маленьких рыбацких лодок до грузовых барж с тугими боками. Корабельные верфи, где строились военные корабли для фараона, грохотали топорами и звенели пилами. Воздух был пропитан запахами — рыбой, благовониями, потом, жареным мясом с уличных лотков и сладким дымом храмовых курильниц.

На горизонте, южнее города, в мареве жаркого воздуха дрожали очертания пирамид. Они были старше Мемфиса. Они видели его рождение, расцвет, превращение в столицу мира, каким этот мир знали египтяне. Гробницы фараонов Древнего царства, некрополи Саккары и Дахшура, простирались вдоль пустынного плато — безмолвные, величественные, полные тайн.

Для любого, кто плыл по Нилу, эти пирамиды были напоминанием о вечности. Но для Амунет, стоявшей на палубе, они стали предупреждением. Смерть всегда рядом. Важно успеть спрятаться, прежде чем она обратит на тебя свой каменный взгляд.

В правление Сети I Мемфис переживал своего рода «ренессанс». Хотя постоянной резиденцией фараонов постепенно становились города в Дельте (Аварис, а затем Пер-Рамсес), Мемфис сохранял колоссальное религиозное и стратегическое значение. Его храмы реставрировались и украшались, здесь чеканили монеты, строили колесницы и корабли. Для беглой служанки это был идеальный транзитный пункт — огромный, шумный, анонимный, где можно затеряться среди тысяч таких же, как она, паломников, торговцев и просто искателей лучшей доли.