— Айя? — Джабари тронул её за плечо. — Ты в порядке?

Она медленно повернула голову. Глаза её были спокойными — слишком спокойными для двенадцатилетней девочки. В них не было восторга. Не было страха. Было только глубокое, тихое знание.

— Я дома, — сказала она.

Джабари не понял. Но кивнул.

Она не стала объяснять. Как объяснить брату, что в ней теперь живёт не только Айя, дочь Сети и Неферури? Что её душу коснулась сама Бастет, наполнив светом, знанием и тяжестью предназначения? Что она теперь не просто принцесса — она верховная жрица великой богини, и её голос будет звучать от первого порога до последнего, потому что Бастет правит умами людей уже не одно тысячелетие и не собирается уступать свои позиции.

Это было слишком тяжело для слов.

Корабль ткнулся в причал. Палуба вздрогнула.

Айя не двинулась с места.

— Пойдём? — спросил фараон, подходя к дочери.

— Подожди, отец.

Она стояла и смотрела на город. На белые стены. На пальмы. На толпу, которая уже начала собираться у причала, чтобы поглазеть на прибывающих паломников.

Она видела их всех: женщин в льняных платьях, мужчин в набедренных повязках, детей, вертящихся под ногами. Она чувствовала их возбуждение, их радость, их надежду. Люди приплыли в Бубастис, чтобы прикоснуться к богине, попросить у неё защиты, исцеления, удачи.

А она — она приплыла, чтобы стать её голосом.

«Ты готова?» — спросил внутренний голос. Не её. Тот, другой. Кошачий.

«Готова», — ответила Айя.

Она не знала, что её ждёт впереди. Не знала, как примет её дед — главный жрец Главного храма, отец её матери. Увидев его, она, возможно, наконец поймёт, какой была Неферури. Не по рассказам кормилицы, не по воспоминаниям фараона — а по живому человеку, который знал её, растил её, любил её.

Мысли вихрем кружились в голове, но на лице Айи не дрогнул ни один мускул.

Она шагнула с трапа на бубастисскую землю.

И в тот же миг где-то в глубине города — в главном храме, в его святая святых — слабо, едва слышно, но отчётливо зазвенел систр.

Богиня встречала свою жрицу.

— Ты ходила куда-то пока я спала, — мысленно сказала Айя кошке. Они уже стояли на земле, и Мия терлась о её ноги, изображая полную невинность. — Я видела во сне, как ты уходила.

«Богиня дала поручение», — ответила кошка без тени смущения. — «Я проводник. Это моя работа».

— И часто ты будешь отлучаться ?

«Когда понадобится».

Айя вздохнула. Спорить с кошкой было бесполезно — она это уже усвоила.

Фараон ступил на бубастисскую землю следом за ними — но не в своём обычном облачении. На нём была простая льняная одежда жреца Бастет: белая, без украшений, лишь тонкий пояс из зелёной кожи. Инкогнито требовало скромности.

Джабари шёл сзади в полной военной амуниции: кожаный доспех, короткий меч на поясе, накидка с эмблемой его отряда. Рядом с ним — десяток воинов и несколько жрецов Бастет, тоже в белых одеждах. Кормилица и служанки держались поодаль.

Мия вышла вперёд.

Села. Оглядела улицу — неторопливо, деловито, будто выбирала лучшую дорогу. Потом важно, как настоящий проводник, зашагала к городу.

— Она дорогу знает? — спросил Джабари.

— Знает, — ответила Айя. — Идём за ней.

Они пошли.

Узкие улочки Бубастиса, залитые утренним солнцем, кишели народом. Паломники, торговцы, жрецы, кошки — десятки, сотни кошек. Они спали на ступенях домов, грелись на солнце, важно шествовали по своим кошачьим делам, не обращая внимания на суету людей.

И вдруг — движение в стороне.

Из переулка выковыляла кошка. Хромала на правую заднюю лапу, волочила её за собой, жалобно мяукала. Шерсть тусклая, глаза мутные, больные.

Мия остановилась. Подошла к ней, обнюхала. Та замерла, потом — медленно, неуверенно — лизнула Мию в ухо.

Айя не думала. Она опустилась на корточки, протянула руки и взяла хромую кошку. Та не вырывалась. Прижалась к девочке, будто ждала этого весь день.

Айя закрыла глаза.

Серебристый свет. Тёплый, текучий, наполняющий её до кончиков пальцев. Она не знала, как это работает — она просто позволяла этому случиться. Бастет делала всё сама. Айя была лишь проводником её воли.

Кошка задрожала. Потом перестала. Потом выпрямилась, спрыгнула с рук и побежала — ровно, без хромоты, к своей кошачьей стае.

— Смотрите! — крикнул кто-то из толпы. — Девочка исцелила кошку!

Айя не слышала. Она уже поднимала на руки вторую — с больными, слезящимися глазами.

Серебристый свет. Тепло. Очищение.

Кошка моргнула. Глаза её стали ясными, золотистыми. Она лизнула Айю в щёку и умчалась прочь.

Толпа зашумела.

— Кто она?

— Жрица?

— Сама Бастет?

Айя выпрямилась.

И тут к ней шагнула женщина — старая, согнутая годами, с распухшими узловатыми пальцами.

— Госпожа, — прошептала она, — помоги. Руки не слушаются. Не могу даже лепёшку замесить.

Айя взглянула на её руки. Суставы распухли, пальцы скрючились, кожа натянулась, как старый пергамент.

Она взяла руки женщины в свои.

Серебристый свет. Тепло. И — едва слышный треск, будто косточки вставали на место.

Женщина разогнула пальцы. Посмотрела на них, не веря своим глазам. Потом заплакала.

— Спасибо, госпожа! Богиня благословила тебя!

Следующим подошёл мужчина с повязкой на глазу. Снял её — под ней оказалось бельмо, белое, мутное, закрывшее весь зрачок.

— Вижу только тени, — сказал он. — Говорят, ты исцеляешь.

Айя коснулась его лица. Серебристый свет скользнул по веку — и бельмо начало таять, рассеиваться, исчезать.

Мужчина открыл глаза. Заморгал. Потом широко распахнул их и засмеялся:

— Вижу! Снова вижу!

К нему бросилась жена, обняла, зарыдала. Толпа вокруг загудела, зашепталась, зароптала: