Но сон не шёл.

Мысли скакали в голове, как потревоженные белки: туда-сюда, туда-сюда, ни минуты покоя. Где сейчас сестра? Удалось ли ей с детьми уйти? Встретятся ли они в Бубастисе, или судьба разведёт их по разным берегам? Что делать, когда корабль причалит? Куда идти? Где прятаться? Кому верить?

Она достала амулет — круглую кедровую пластинку с изображением кошачьей ипостаси богини Бастет. Потёрла пальцем гладкую поверхность, чувствуя тепло дерева. Поднесла к губам.

— Ты мне поможешь, — прошептала она одними губами. — Я верю.

Корабль мерно покачивался на волнах. Вода шептала что-то своё — успокаивающее, древнее, как сама река. Где-то вдалеке снова крикнула ночная птица — но теперь её голос не пугал, а, наоборот, обещал, что ночь не вечна.

Амунет закрыла глаза.

И под мерное дыхание Нила, под скрип вёсел и тихий говор гребцов на нижней палубе — провалилась в сон.

Без снов. Без страхов. Просто — темнота и покой.

И амулет — зажатый в кулаке, прижатый к сердцу.

Амунет проснулась на рассвете — раньше, чем солнце успело оторваться от края земли. Небо ещё было бледным, молочным, и только самая низкая его полоса наливалась теплым розовым светом.

Она тихо поднялась, стараясь не потревожить спящих, и прошла на корму — к уже знакомому месту. Путь был недолгим: мимо спящих паломников, укрытых покрывалами с головой, мимо солдата, дремавшего у бурдюков, мимо притихших вёсел, сложенных вдоль бортов.

На корме она задержалась дольше обычного.

Утро было прекрасным — тем особенным утром, когда мир кажется созданным заново, а все беды вчерашнего дня остались на том берегу. С Нила тянуло свежестью, борт корабля был влажным от росы и мелких брызг. Вода переливалась розовым и золотым — солнце только начинало своё восхождение, но уже щедро разбрасывало краски по реке.

Амунет смотрела на берега.

Ближний берег жил своей обычной утренней жизнью: мелькали деревушки с низкими глинобитными домами, поля, оливковые и финиковые рощи. На некоторых полях уже паслись коровы, овцы и козы — пастухи вывели их затемно, пока не припекло солнце. Дальний берег тонул в утренней дымке — там, за изгибом реки, было не разглядеть ничего, кроме смутных силуэтов пальм.

Красиво, — подумала Амунет. — И странно. Я никогда не видела мир таким. Раньше он был маленьким — дом, улица, храм, дворец фараона. А теперь…

Теперь он был огромным. И она плыла по его середине, беззащитная, как щепка.

Возвращаясь на своё место, Амунет едва не столкнулась с молодой девушкой — та тоже спешила на корму, придерживая рукой развевающееся покрывало.

— Ой! — девушка отшатнулась, прижала ладонь к груди. — А я думала, что только я такая ранняя пташка.

Амунет улыбнулась — неожиданно легко, без той привычной настороженности, которая поселилась в ней с первых дней бегства.

— Видимо, не одна.

Они обе рассмеялись — тихо, чтобы не разбудить спящих, — и разошлись каждая в свою сторону.

На обратном пути Амунет вдруг поняла то, что ускользало от неё раньше.

Этот корабль был военным.

Она не раз видела торговые суда на причалах Уасета — коренастые, широкие, с большими трюмами для товаров. Этот был другим. Узкий, стремительный, с высокими бортами и настилом, где могло поместиться полсотни человек. Гребцы на нижней палубе сидели не на скамьях, а на банках — так, чтобы вёсла не мешали друг другу.

И команда… команда состояла исключительно из военных.

Она заметила это ещё вчера, но не придала значения. А теперь присмотрелась: короткие мечи у пояса, луки в кожаных чехлах, копья, сложенные пирамидой у мачты. Солдаты были молчаливы, не суетливы, держались обособленно от паломников — как люди, которые наняты охранять, а не дружить.

Военный корабль, — подумала Амунет. — Не у многих хватит смелости напасть на корабль фараона.

Путешествие обещало быть безопасным. По крайней мере, до Бубастиса.

К тому времени, когда солнце поднялось уже высоко и залило палубу ярким, чуть желтоватым светом, солдаты начали раздавать завтрак.

Тем, кто оплатил питание, повезло. Булочки с начинкой из фиников — мягкие, вкусные. Сыр — белый, рассыпчатый, чуть солоноватый. Мёд в маленькой плошке — густой, янтарный, с застывшими на поверхности пузырьками. Дыни, нарезанные дольками, — сочные, сладкие, с кожурой цвета старого золота. Стручки молодой фасоли — хрустящие, пахнущие зеленью. Корни нильского лотоса — нежные, чуть сладковатые, тающие во рту. Вино для взрослых и виноградный сок для детей. Пшеничный хлеб из муки мелкого помола — белый, воздушный, не идущий ни в какое сравнение с грубыми лепёшками для бедноты.

Тем, кто трапезничал бесплатно, тоже достались стручки фасоли и корни лотоса — сверх обычных лепёшек, пива и воды. Амунет удивилась, но виду не подала.

На том спасибо, — подумала она. — Солдаты могли бы и не делиться.

Она с аппетитом приступила к еде — и тут к ней подошла та самая девушка, утренняя «ранняя пташка».

— Привет, — сказала девушка. — Меня зовут Хеда. Я с мамой, дедушкой и двумя братьями. Плывём в Бубастис, на праздник богини.

Амунет кивнула, жуя лепёшку. Хеда присела рядом на корточки и заговорила быстро, пересыпая слова улыбками:

— Я смотрю, у тебя нет денег на еду. На вот, я принесла тебе сыр, инжир и дыню.

— Спасибо, — сказала Амунет, принимая угощение. — Я тоже в Бубастис.

— А зачем? — спросила Хеда с детской прямотой.

Амунет отвела взгляд на мгновение — и солгала, легко и гладко, как учили когда-то… или как подсказало ей само чутьё.

— У меня болезнь по женской части, — сказала она, понизив голос. — Постоянно болит низ живота. Хочу обратиться к богине за помощью.

Хеда понимающе кивнула — без тени сомнения или насмешки.

— Да, я понимаю. Богиня должна помочь. — Она помолчала. — Когда приедем, мы с семьёй пойдём в главный храм. Ты пойдёшь с нами?

Амунет улыбнулась — на этот раз искренне, от души.

— Конечно, пойду.

Вот он, знак, — подумала она. — Богиня послала мне эту добрую девушку. Она не оставила меня.

— Ну и хорошо, — сказала Хеда, вставая. — Увидимся.

И пошла к своей семье, расположившейся на матрасах совсем рядом — в нескольких шагах от Амунет.

Хеда вернулась на место, но не успела сесть, как мать накинулась на неё с шипением — тихим, но злым: