До отплытия корабля Амунет вообще будет делать вид, что спит. Мало ли на кого знакомого можно наткнуться. Мало ли чей взгляд скользнёт по палубе и зацепится за её лицо. Ей сейчас никакие встречи не нужны. Ни с кем.

Так и лежала она, затаившись в своём углу, пока вокруг суетились люди, раскладывая узлы и перекликаясь приглушёнными голосами.

Амунет успела заметить краем глаза, улучив момент, что все они располагались на открытой верхней палубе. Их место было отгорожено от остальной части корабля деревянной перегородкой — высокой, надёжной, с узкой дверью, через которую можно было пройти только согнувшись. По эту сторону стояли плетёные корзины с хлебом и бурдюки с водой и пивом, примотанные к бортам верёвками — чтобы не болтались и не сбивали с ног при качке.

Нижняя палуба, как она поняла из обрывков разговоров, была отдана гребцам. Туда спускались по крутой лестнице, и оттуда временами доносился глухой говор и скрип вёсел.

Амунет не стремилась исследовать корабль. Ей не нужно было знать, где что лежит и кто чем дышит. Ей хотелось одного: незаметной мышкой добраться до Бубастиса и исчезнуть в его шумных, многолюдных улицах. Как капля в Ниле. Как ночь, которая приходит и уходит, не оставляя следов.

К полудню солнце стало нещадным.

Оно поднялось высоко и, казалось, вцепилось в палубу, высасывая последнюю прохладу. Тени исчезли — осталась только слепящая, жаркая белизна. Паломники притихли, попрятались под покрывала, кто-то натянул край туники на голову. Спасало только то, что Амунет с вечера укуталась в своё покрывало с головой — теперь оно работало как шатёр, отгораживая от беспощадных лучей.

Но от жажды оно не спасало.

Хотелось пить. Горло пересохло, губы слиплись, язык казался деревянным. Хотелось есть — вчерашний ужин давно кончился, а до нового ещё далеко. И ещё хотелось в туалет — по малой нужде, как она с горечью назвала это про себя, потому что не было сил придумать более благородное слово.

Но пока корабль не отправится в путь, об этом не могло быть и речи.

Она лежала и терпела. Считала удары сердца. Смотрела на светлую ткань покрывала изнутри и ждала.

Наконец, когда солнце уже перевалило за середину неба, все желающие поднялись на борт. Последние паломники были запыхавшиеся, с огромными узлами, которые едва протискивались в узкую дверь. Последние команды — хриплые, короткие, непонятные непосвящённым. Скрип вёсел на нижней палубе.

Корабль плавно отчалил от пристани.

Был штиль — ни ветерка, ни ряби на воде. Река текла медленно, величественно, и корабль двигался за счёт течения и усилий гребцов, чьи мерные стоны и всплески вёсел создавали странную, гипнотическую музыку пути.

И сразу стало прохладнее.

Не намного — но движение создавало лёгкий ветерок, который приятно овевал тело, сушил пот на висках, давал дышать полной грудью. Амунет осторожно, не снимая покрывала, приоткрыла лицо — хотя бы на щёлочку — и вдохнула речной воздух. Пахло тиной, рыбой, мокрым деревом и свободой.

Ещё через пару часов, когда Уасет остался далеко позади — может быть, за поворотом, — Амунет наконец рискнула.

Она приподнялась, огляделась. Паломники были заняты собой — кто ел, кто дремал, кто тихо переговаривался. Никто не смотрел в её сторону.

Сгорбившись, стараясь быть незаметной, она пошла искать, где можно справить нужду и попить воды.

Отхожее место нашлось на корме — дощатый настил с дыркой посередине, сбоку прочные поручни, чтобы не свалиться за борт. Всё просто, без излишеств. Амунет справилась быстро, стыдливо оглядываясь — не смотрит ли кто — и на обратном пути столкнулась с дежурившим солдатом.

— Воды? — спросил он равнодушно, кивнув в сторону бурдюков.

— Пожалуйста, — прошептала Амунет.

Солдат махнул рукой на ближайший бурдюк, примотанный к борту недалеко от её места. Амунет вернулась, налила в чашу воды и поднесла к губам.

Вода показалась сладкой, как мёд. Или даже слаще — потому что мёд она ела не часто, а такую жажду не утоляла никогда.

Она выпила всю чашу до капли, потом налила ещё и поставила чашу рядом с матрасом.

Утолив жажду, Амунет снова улеглась на своё место, свернулась клубочком и отвернулась к борту — подальше от людей.

Они оживлённо болтали за её спиной. Кто-то смеялся. Кто-то пересказывал сон — странный, с участием бога Тота. Кто-то жевал хлеб, макая его в пиво, и довольно причмокивал.

Ей не хотелось ни с кем говорить. Ни слушать. Ни объяснять, кто она, откуда и почему одна. Она просто хотела доплыть. Исчезнуть. Начать новую жизнь — такую, где никто не знает её имени.

Корабль мерно покачивался. Вёсла скрипели. Вода шепталась с бортами.

Амунет закрыла глаза и постаралась не думать ни о чём.

Ближе к закату, когда солнце окрасило реку в цвет старой меди, солдаты начали обход с едой.

Делали это неторопливо, по-хозяйски: один нёс корзину, другой раздавал, третий помечал что-то на дощечке — кто взял, кто нет, кто доплатил, кто остался при своём хлебе.

Сначала подошли к тем, кто заплатил дополнительно. Им досталось вяленое мясо — тёмное, жилистое, но пахнущее так, что у Амунет заурчало в животе. Сыр в глиняной миске, присыпанный зеленью. Инжир — мягкий, сладкий, почти растекающийся на языке. Виноград — крупный, с тугой кожицей, которая лопалась от малейшего нажатия. Вино предлагали — красное, густое, пахнущее пряностями. Кто-то брал с жадностью, кто-то отказывался — мол, вода надёжнее, с воды голова не болит поутру.

Потом очередь дошла до остальных.

Хлебные лепёшки — из привязанных к бортам корзин. Пиво — мутноватое, кисловатое, но утоляющее жажду не хуже воды. И сама вода — в общих бурдюках, которую можно было черпать сколько хочешь.

Амунет взяла лепёшку и воду. От пива отказалась — от него ещё больше пить захочется, а спать потом не уснёшь, когда в животе булькает.

Она могла бы заплатить за дополнительное питание. Золотые монеты у неё были — спрятанные в потайном кармане платья. Но мельтешить не хотелось. Выставлять напоказ то, что при её скромной одежде смотрелось бы подозрительно, — тоже. Лучше хлеб и вода. Лучше быть незаметной. Лучше вообще не существовать — до тех пор, пока не пришло время существовать.

Она съела лепёшку медленно, маленькими кусочками, стараясь растянуть удовольствие. Вода показалась пресной — но и это хорошо. Пресная значит чистая. Чистая значит боги не против.

Поев, Амунет снова посетила место на корме — быстро, стыдливо, стараясь не смотреть по сторонам, — и вернулась на своё место.

Свернулась клубочком. Положила сумку под голову. Натянула покрывало до подбородка.