Итак, Беатрикс разыскала дом лорда Саттона в Эденбридже и позвонила в дверь. Она уже собиралась отвернуться, когда он открыл дверь в халате, хотя она не знала, зачем ему это понадобилось. Он захлопнул ее у нее перед носом, прежде чем она успела поздороваться. Когда она позвонила во второй раз, он потребовал объяснить, какого черта ей нужно.
“Работа”, - сказала Беатрикс, подняв подбородок в сторону жилистого седовласого мужчины, хмуро смотревшего на нее сверху вниз. “Кажется, у вас не хватает персонала”. Паутина шевелилась на ветру на люстре позади него, и он открыл свою дверь.
Он был на полпути к тому, чтобы снова швырнуть ее ей в лицо, когда остановился, его жесткий взгляд упал на ее дрожащие руки. Она сжала их перед собой, чтобы они не шевелились.
“ Что это у тебя на руке? требовательно спросил он.
Беатрикс покрутила узкую полоску на пальце. - Просто кольцо.
“ Я вижу это. Обручальное кольцо?
“Нет”.
Лорд Саттон поднял кустистые брови. - Тогда для чего это?
Этот человек был вспыльчивым и грубым, но он был в здравом уме, по крайней мере в тот момент. Беатрикс испытывала его правдой. “Это предназначено для того, чтобы отпугивать фейри. Это железо”.
“Это железо, сэр”, - ответил он и тут же нанял ее.
За те месяцы, что она проработала в поместье, Беатрикс приводила в гостиную множество странных персонажей. Все они утверждают, что могут снять проклятие лорда Саттона: врачи и экстрасенсы, медиумы и охотники за реликвиями, эксперты по оккультизму, профессора темных наук и святые люди всех мыслимых вероисповеданий. Одна женщина даже объявляет себя ведьмой. Беатрикс просто вежливо улыбается и спрашивает, какой чай они пьют.
Насколько она может судить, все предполагаемые разрушители проклятия - мошенники, охотившиеся за деньгами лорда Саттона, или за дурной славой, или за тем и другим вместе. По крайней мере, врачи приносят настойку опия. Кажется, что забвение мира в опиумном тумане - это самое близкое, что может дать лорд Саттон к обретению покоя. Беатрикс не может не задаться вопросом, может ли это произвести такой же эффект на нее.
Если ее проклятие неотвратимо, возможно, это следующий лучший выход: отвлечь ее разум настолько, чтобы она не могла вспомнить, что ее преследует, и сделать ее тело таким оцепенелым, что, если ей удастся вызвать воспоминание, она не почувствует, как оно разрывает ее на части.
Подобно лорду Саттону и его шайке шарлатанов, Беатрикс нечего терять. Господь не следит за своим опиумом, не знает, что он закончился, пока в исступлении не перевернет свой кабинет вверх дном в поисках того, чего там нет. Достаточно легко сунуть один из маленьких янтарных флакончиков в карман ее фартука, пока она вытирает пыль.
Беатрикс прячет его, как сокровище, завернутым в носовой платок, в заплесневелом сундуке под своей кроватью. Она ждет подходящего момента, чтобы принять это, и по-своему ее сдержанность сдерживает ее проклятие. Она постоянно оценивает, сможет ли она вынести настоящий момент без этого. До сих пор ей это удавалось.
Большую часть времени она занята работой, не спит до рассвета в качестве единственной экономки лорда Саттона. Большую часть ночей она падает в постель, ее тело истощено, разум оцепенел даже без помощи настойки опия. Но сегодня она не может избежать цифр. Как все настойчиво твердят ей, 1700-е годы становятся 1800-ми, и такую новогоднюю ночь переживаешь только один раз.
Не она. Она родилась более трехсот лет назад. Триста восемнадцать лет, пять месяцев и двенадцать дней назад, если быть точным. Но ее день рождения легче всего игнорировать. Ее смерть труднее забыть. День, когда она начала считать. Сначала по часам. Но вскоре часы превратились в дни. Дни с тех пор, как она умерла, дни с тех пор, как она была проклята, дни, когда ее не должно было быть в живых. Затем счет по дням стал непрактичным. Прошли месяцы жизни на улицах Лондона, месяцы с тех пор, как Уильям изгнал ее. Потом это тоже стало непрактичным. Пока не прошли годы с тех пор, как она видела свою дочь, годы без дома, годы, проведенные в полном одиночестве. Прошло двести девяносто четыре года, шесть месяцев и восемнадцать дней с той ночи, когда она умерла. С того дня, как родилась ее дочь.
Она тоже может сосчитать смерти, которые обманула, начиная с самого начала. Она должна была умереть с голоду на улицах Лондона в первые недели своего пребывания в городе, замерзнуть до смерти в свою первую зиму. К настоящему времени она должна была умереть от старости по крайней мере трижды.
Она жила в четырех разных столетиях. И когда богато украшенные часы с маятником в прихожей пробьют полночь, будет пять.
Но худший способ считать — тот, который замедляет время до ползания, — самый новый. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз видела Оливера. Восемьдесят два года, девять месяцев, двадцать девять дней. Целая жизнь.
Она не подумала о подсчете, когда попросила о встрече с ним снова. Она ни о чем не думала, знала только, что балет заставил ее забыть — что с Оливером она чувствовала себя немного менее одинокой в этом мире — и она не была готова отпустить это.
К этим шести годам между Венецией и балетом пришлось привыкнуть. Она занималась своими делами, когда мысль об Оливере непрошеною приходила ей в голову, не как часть ее прошлого, а как часть настоящего. Ее сердце трепетало при мысли о встрече с ним. Он не был потерян во времени, как все остальные. И когда она думала об их ночи на Карнавале, воспоминания не были такими меланхоличными. Она хотела вспомнить.
Так почему же она считает дни с момента последнего визита Оливера, а не дни до его следующего? Почему она прячет эту дату подальше, никогда не пытается подсчитать время до его возвращения? Поскольку вспоминать, ждать и считать трудно, это самые трудные вещи, которые Беатрикс делала с тех пор, как поднялась с лесной подстилки и сделала шаг в сторону Лондона, а не Ланко. Надежда - это совершенно другой зверь.
Большие часы с маятником в фойе отбивают первый удар полуночи. Сможет ли она вынести этот момент, этот новый год, следующие четырнадцать лет и тридцать два дня, пока снова не встретит Оливера? Потому что она, конечно, их сосчитала.
Беатрикс пересекает фойе, когда последний звонок затихает в тяжелой тишине. Она поднимается по лестнице в свою комнату к спрятанному сокровищу. Где-то над ней скрипка наигрывает первые аккорды “Auld Lang Syne”, и по ее телу пробегает дрожь. Песня призвана возвестить старый год теплым прощанием, вспоминая о давно минувших днях, но Беатрикс не думает, что в "прощании" есть что-то теплое. Она следует за скорбной музыкой.
Лорд Саттон стоит посреди своего кабинета и играет на скрипке при мерцающем свете камина. Она видела инструмент в футляре в углу — каждую неделю протирала его от пыли, — но никогда не слышала, чтобы он сыграл хоть ноту.
Он заканчивает песню и опускает свой смычок и инструмент.
“Это было прекрасно”, — говорит Беатрикс с порога, хотя задумчивая мелодия вызывает у нее необъяснимую грусть - больше, чем грусть, ее охватывает тоска, внезапное осознание того, что чего-то не хватает, без понимания того, что она потеряла.
“Чертовски ужасная песня”, - бормочет он, бережно укладывая сверкающую скрипку в футляр на бархатной подкладке. Он берет со стола бокал шампанского, который Беатрикс принесла ему несколько часов назад, и осушает его одним глотком. - С Новым годом, - объявляет он и плюхается в кожаное кресло у камина.
“С Новым годом, сэр”, - отвечает Беатрикс.
Он берет со столика рядом с собой маленькую янтарную бутылочку и наклоняет ее, рассматривая жидкость в свете камина. Похоже, они оба проведут первую ночь нового столетия в одном и том же забвении.
Беатрикс отворачивается. Вопрос, который лорд Саттон бросает ей в спину, останавливает ее на полпути.
- Ты думаешь, я сумасшедший, Беатрикс?
Она поворачивается к нему. “Нет, сэр, я не думаю, что вы сумасшедший”. Он эксцентричен. В отчаянии. Одинок. Если это выводит его из себя, значит, она тоже сумасшедшая.
