Алексей мрачно повиновался. Они так и остались сидеть в боковой комнате, боясь нарушить гнетущую тишину, покуда за окнами окончательно не стемнело. Наконец дверь приотворилась, и в комнату скользнул Роман, старший сын старейшины. Лицо его было бледным: — Батюшка, от дяди вести. Люди из Тайного приказа через него передать велели… Сам-то он их слушать не пожелал, заперся в кабинете. Офицер с ним битый час через дверь беседовал, увещевал, а после отбыл с миром. Сказал, через пару дней наведается снова.

— Брата-то… не обидели? Силу не применили? — с тревогой в голосе поднялся с места старейшина, потянув за рукав Алексея. — Пойдем, Алеша, проведаем его.

— Постойте, батюшка, не ходите, — поспешно перебил Роман. — Дядя сам просил передать, чтобы к нему сейчас никто не совался. Говорит, пускай сперва с мыслями соберется, дух переведет, тогда сам к вам выйдет. Офицер тот, к слову, оказался здешним губернским полковником Тайного приказа, держался весьма учтиво, так что за жизнь дяди можете не опасаться.

Раз уж сам наставник просил одиночества, старейшине и Алексею ничего не оставалось, как отказаться от своей затеи. Юноша посидел еще немного, послушал, как старик сокрушенно вздыхает да крестится на образа, после чего почтительно откланялся и побрел к себе.

Из-за этих тревожных вестей праздничное настроение улетучилось окончательно. Алексей поначалу хотел было навестить старую знакомую, седьмую дочку мельника, да заглянуть к Степану, но на душе было так муторно, что он передумал и просто завалился спать.

Все последующие дни он верным псом кружил около усадьбы наставника, стараясь разузнать хоть крупицу новостей. И дело было не только в почтении к старику Морозову. В те времена на Руси связь между учителем и учеником была покрепче кровных уз: коли наставник в опалу попадет, так и на ученике клеймо на всю жизнь останется. Судьбы их переплелись, точно корни старой ивы, — не разорвать.

Алексей теперь горько жалел, что в прошлой своей жизни, будучи успешным дельцом, тратил время лишь на кутежи да сделки. Читать бы ему побольше исторических хроник, глядишь, и знал бы про нынешние времена что-то сверх школьной программы… А так — помнил лишь имена пары царей да великих битв, а кто кому в Сенате подножки ставит да чья звезда к закату клонится — Бог весть. Ни выгоды извлечь, ни беду отвести.

«Ладно, — решил он после недолгой хандры, — буду действовать по совести, а там куда кривая вывезет». Успокоившись, он принялся рассуждать: как этот переполох отзовется на его будущем, на семье и на самом учителе.

Восьмого января Алексей собрался было выйти на пристань — проветриться, да прямо у порога его перехватили Трофим со Степаном. Степан, увидев друга, облегченно выдохнул: — Ты бы хоть весточку подал, что дом сменил! Кабы не Трофим, я бы тебя до вторых пришествий искал.

Алексей улыбнулся и пригласил гостя к чаю, но Степан лишь замахал руками: — Недосуг, Алеша! Батюшка велел тебя немедля доставить. Срочное дело у него к тебе, идем скорее.

Алексей попросил Трофима предупредить Николая Павловича, а сам поспешил вслед за Степаном.

Придя во флигель за школой, он увидел наставника. Тот, накинув на плечи старенький, потертый армяк, сидел посреди двора. Двое других сыновей учителя вместе с матушкой вовсю суетились в комнатах: паковали кастрюли, связывали тюки с перинами да подушками — словом, вовсю ладили дорожную кладь. Видно было, что семья собирается в дальний путь.

Алексей негромко поздоровался. Хотел было помочь Степану поднять тяжелый сундук, но учитель спустя минуту поднял голову и сухо произнес: — Оставь, Степан и сам справится. А ты, Алексей, возьми бумагу, перья да чернила и ступай в школу. Жди меня там. Сказав это, он поднялся и ушел в дом, бросив через плечо: — Сядь за первую парту.

Юноша послушно кивнул. Оставив свои вещи, он взял предложенные Степаном письменные приборы и осторожно вошел в зал «Тишины».

Хоть занятий не было уже больше недели, в школе не было ни пылинки. Окна сияли чистотой — видать, домочадцы учителя каждое утро прибирались здесь по привычке.

Алексей мельком глянул на свое привычное место в последнем ряду, но, помня строгий наказ, разложил тетради на первой парте и молча сел.

В зале стояла такая тишина, что он отчетливо слышал, как гулко и часто бьется его собственное сердце. Прислушиваясь к этому ровному ритму, Алексей почувствовал, как недавняя тревога и суета мало-мальски отступают.

Вдруг издалека донеслись тяжелые, размеренные шаги. Они странным образом совпадали с биением сердца Алексея — становились всё громче, всё отчетливее, пробуждая в душе странный трепет.

Когда шаги замерли у порога, Алексей невольно вскочил. Пред ним предстал учитель — всё такой же, как и на тысяче утренних уроков до этого: с пухлой папкой бумаг под мышкой, со строгим лицом и прямой, как струна, спиной. Однако Алексей приметил перемену: прежде наставник к одежде был небрежен, мог и в помятом сюртуке выйти, а тут — видать, и баню принял, и облачился в новый, с иголочки, темно-зеленый кафтан. На голове красовалась аккуратная шапочка. Весь облик его дышал безупречным порядком.

Словно возвращаясь к старым добрым временам, Алексей впервые за долгое время произнес приветствие от самого сердца: — Доброго утра вам, наставник!

— Садись.

Учитель сел за массивный дубовый стол, выпрямив спину, и указал на место перед собой. Алексей послушно опустился на скамью. В огромном, пустом зале школы их было только двое, и от этого каждое слово наставника обретало особую тяжесть.

Голос учителя зазвучал сурово и громко: — Я позвал тебя в первый же день года. Ежели тебе это не по нутру — воля твоя, можешь уходить сей же час, я зла не затаю.

Алексей лишь горько усмехнулся про себя. Он давно привык к «колючему» нраву наставника, коий слов не выбирал и сахаром их не пересыпал.

Видя, что ученик и не думает уходить, учитель едва заметно кивнул: — Добро. Раз остался — слушай внимательно и не пропусти ни единого слова. Ибо… — голос его внезапно дрогнул и стал тише. — Ибо это последний урок, который я тебе даю.

У Алексея в голове роились сотни вопросов, но он сжал зубы и промолчал.

— Прежде чем начнем, я должен кое-что прояснить, — продолжал учитель, глядя куда-то поверх головы юноши. — Брат мой сказывал, что тебе известна причина нынешней суматохи. И ты, верно, уже догадался, чем дело кончилось. Да, я принял чин в канцелярии Тайного приказа. Однако тебе не стоит опасаться за свою честь. Между нами официально нет звания наставника и ученика. Я присмотрю тебе другого учителя, почтенного человека, и ты сможешь забыть об этом знакомстве, как о дурном сне.

Лицо Алексея залило краской негодования. Он вскочил, не в силах более сдерживаться: — То, что вы говорите — оскорбление для меня! Прошу вас, заберите эти слова обратно!

Учитель с удивлением посмотрел на него и вздохнул: — Не горячись, Алеша. Посуди здраво: в нынешние времена связь со мной тебе только навредит. А со временем — и вовсе может погубить.

Алексей про себя горько хмыкнул: «Да вся округа знает, что я у вас в ученье! Ежели я сейчас заявлю, что знать вас не знаю, так меня только на смех поднимут». А вслух он твердо произнес: — Алексей Морозов поступает так, чтобы не было стыдно перед Богом и людьми. Коль я назвал вас наставником, так тому и быть до самого гроба.

Учитель долго вглядывался в лицо юноши, словно пытался прочесть его сокровенные мысли, и наконец медленно кивнул: — Знаешь ли ты, отчего я всё это время не желал признавать тебя своим учеником в открытую?

Алексей качнул головой.

— Оттого, что я не знал, кто ты есть! — отчеканил наставник. — Ты прячешь свои помыслы слишком глубоко, а ум твой так остер, что страшно становится. Я не мог понять: станешь ли ты со временем великим мужем, опорой государства, или же превратишься в хитрого смутьяна, коий погубит отечество… Я не желаю, чтобы потомки, поминая какого-нибудь великого злодея, называли меня его учителем. Посему я ждал. Ждал, покуда не увижу в тебе верного и честного человека.