— Это не милостыня, а распоряжение старших, — покачал головой Алексей. — Вы, батюшка, сначала на ноги встаньте. А там мы вместе придумаем, как на свой хлеб перейти и из этой конуры съехать.

Видно было, что юноша всё для себя решил. — А как же долг? — не унимался старик. — Одним долгом больше, одним меньше… — ответил Алексей. — Сочтемся со временем. Главное сейчас — выжить.

К полудню Алексей уже подумывал, не приняться ли снова за готовку, как вдруг в дверь опять постучали.

На пороге стояла Настасья. Она держала поднос, на котором дымилась чашка наваристой ухи и лежала горка белого хлеба. — Мы тут к обеду сготовили лишнего, — проговорила она, косясь на Николая Павловича, — подумали, барину вашему несподручно самому за припасами бегать. Кушайте, не брезгуйте, еда простая, домашняя.

Николай Павлович уставился на неё так, будто она превратилась в сказочную птицу Сирин. Он недоумевал: «Что же это, я всего один день в беспамятстве пролежал, а мир перевернулся? Морозовы из главного дома вдруг расщедрились, а Настасья, что вчера волком смотрела, в добрую соседку обратилась? Что за магия в этом мальчишке?»

Алексей, не зная о думах отца, весело принял поднос: — Вот спасибо, Настасья! А я-то всё голову ломал, чем батюшку кормить.

Настасья расплылась в улыбке: — Лишь бы молодому господину по вкусу пришлось.

Алексей покачал головой и, видя, что она собирается уходить, окликнул: — У нас тут провизии — на целый полк. Возьмите-ка половину овощей да мяса себе, Настасья Петровна.

У той аж глаза загорелись, когда она увидела говяжий окорок и свежую зелень, принесенную утром. Но для приличия она поотнекивалась: — Что вы, что вы! Это же барину для поправки… Нельзя нам…

И поспешила прочь, покуда соблазн не стал слишком велик.

Алексей обернулся к отцу: — Батюшка, еды тут столько, что за месяц не съедим. Овощи да мясо в такую жару быстро сойдут, лучше соседям раздать.

— Врагу — камень, другу — жемчуг, — наставительно процитировал Николай Павлович, но было видно, что он очень доволен переменами.

Едва Алексей спустился во двор, чтобы отдать часть продуктов Настасье, как увидел Глашу. В руках она сжимала небольшой сверток. Это была его главная «кредиторша», и Алёша поспешил откланяться: — Доброго здравия, Глафира.

Та от его вежливости совсем растерялась. — Не стоит, не стоит… — пролепетала она. — Я вот… зашла проведать Николая Павловича.

— Так пройдите наверх, — предложил Алексей. — Ой, нет, не буду мешать отдыху барина, — Глаша покраснела до корней волос. — Давайте лучше здесь, в беседке, перемолвимся.

Они прошли в старую беседку, густо усаженную вьюнами. Сейчас они цвели нежным фиолетовым цветом, свисая вниз, точно роскошный водопад. Глаша завороженно смотрела на цветы, а Алексей, как истинный студент, всё испортил: — Это потому они так густо висят, что старые соцветия опадают и дают дорогу новым.

— Тьфу на вас, никакой в вас романтики! — Глаша надулась и сунула ему в руки сверток. — А ну, примерьте!

Внутри оказался новенький сюртук из отличного сукна небесно-синего цвета и шелковый шейный платок. — Где вы это взяли? Это же целое состояние стоит!

— Купила… ага, купишь такое! — буркнула Глаша. — Примеряйте живо, некогда мне.

Алексей смутился: — Я ведь не мыт, запачкаю еще… — Примеряйте, кому сказано! — Глаша топнула ножкой. — А не то заберу и на портянки изрежу!

Алёша сдался. Он сбросил свой старый, рваный армяк. Глаша ахнула, отвернулась и закрыла лицо руками. — Бесстыдник! — выдохнула она, чувствуя, как горят щеки. А сама подумала: «Надо же, какой беленький, настоящий книжник».

Алексей быстро накинул обнову. Сюртук сел как влитой. Когда Глаша обернулась, она лишилась дара речи. Перед ней стоял не нищий сирота, а статный дворянин. Синее сукно подчеркивало бледность лица и его тонкие, благородные черты. Взгляд его был так ясен и глубок, что в нем можно было утонуть.

Это был настоящий столичный щеголь, только волею судеб заброшенный в провинцию.

Глаша стояла как вкопанная. В её душе смешались восторг и… какая-то горькая печаль. Она поняла, как сильно он от неё отличается. — Ну что… можно снимать? — спросил Алексей.

— А?.. Да, снимайте, — Глаша очнулась, её лицо стало совсем грустным.

Алексей аккуратно сложил сюртук и протянул ей, надеясь, что она сейчас скажет: «Оставь себе». Ему безумно понравилась эта вещь. Но Глаша, будто витая в облаках, молча забрала сверток. — Ну, я пойду… — и она поспешно скрылась за воротами.

Алёша остался стоять с открытым ртом. «Это что же, просто так, нарядиться дали? Ну и пойми этих женщин!»

Делать нечего, он натянул свои лохмотья обратно и побрел домой, думая зайти к Настасье — пускай хоть дыру на локте заштопает, а то совсем срам. Но стоило ему войти во флигель, как он столкнулся с Николаем. Тот был сам не свой — лицо бледное, глаза мечутся.

— Наконец-то ты пришел! — Николай вцепился в плечо Алексея. — Беда, брат! Из города вести пришли: Стёпу-верзилу люди околотка схватили и в острог уволокли!

Стёпа-верзила в остроге!

Алексей замер, не в силах вымолвить и слова, и лишь спустя минуту спросил: — Когда это случилось? — Вчера ещё, — Николай в сердцах ломал пальцы. — Город-то наш велик, как же эти ироды его так быстро выследили?

— Эх, моя вина… — Алексей бессильно опустился на каменные ступени. — Слишком мы возгордились удачей. Нельзя было отпускать Степана одного.

— Ты думаешь… — Николай помрачнел, — что за ним следили прямо от наших ворот?

— Боюсь, что и того раньше, — глухо отозвался Алексей. — Помнишь тех двоих, что вчера дали тягу? Один, верно, удрал, а второй тенью за нами пошел.

Они-то здесь, в богатом квартале за каменными стенами, в безопасности, но разве эти волки упустят бедняка Стёпу, что живет в лачуге у реки?

— А что же власти? — Да что эти чинуши! — взорвался Николай. — Одно ворье и крючкотворы. Говорят: «Его банда из соседнего уезда сцапала, туда и идите жаловаться».

— Но вчера они иного пели! — Алексей вскочил, сжимая кулаки. — Кричали, что не потерпят чужаков на своей земле!

— Видно, Волк, нашел к ним подход, — Николай скрипнул зубами. — Золото, брат, и мертвого заставит плясать, не то что нашего пристава.

Этот Волк был человеком в городе страшным — его именем няньки пугали детей, когда те не хотели засыпать.

— И что нам делать? — Николай нахмурился. — С одной стороны — полиция, с другой — душегубы. Нам ли с ними тягаться?

Хоть Николай и был барского сословия, но ни чинов, ни веса в обществе еще не имел — так, «недоросль» с карманом, чуть более тяжелым, чем у Алексея.

— Погоди, дай подумать… — Алексей прислонился к колонне и закрыл глаза. Ум его, привыкший к наукам, сейчас работал как часовой механизм. Наконец, он встрепенулся: — Есть идея!

Николай, метавшийся по двору, тут же подскочил: — Ну? Говори же!

— Мы слабы, а они сильны. Чтобы одолеть их, нам нужно «занять силу» у ветра.

— Как это — у ветра?

— Малая искра может сжечь все поле, если ветер ей поможет. Вспомни вчерашнее: когда нас били, толпе было всё равно. Но стоило им узнать, что обидчики — пришлые из соседнего уезда, как народ тут же вскипел.

— И то правда, — Николай закивал. — Вечная вражда у нас с соседями, в каждом пустяке друг другу глотки готовы перегрызть.

— Вот на этом мы и сыграем! — Алексей хлопнул в ладоши. — Нужно поднять такую бурю, чтобы весь город на дыбы встал. Когда о деле Стёпы заговорят на каждом углу, банда не посмеет его тронуть, а полиция побоится спустить дело на тормозах.

Николай ахнул, осознав масштаб задумки: — Батюшки! Да от одних мыслей об этом кровь в жилах закипает! С чего начнем?

— Погоди, — Алексей остановил его. — Это дело опасное, точно каштаны из огня таскать. Мой отец жизнью обязан Степану, нам деваться некуда. Но ты — другое дело. Тебе нельзя подставлять семью Морозовых.