Эта главы — затишье перед настоящим штормом. Пружина сжимается. Спасибо, что вчитываетесь в детали и остаетесь со мной! Дальше будет очень горячо.

Приятного чтения, и делитесь своими теориями в комментариях!

Уездный экзамен — дело серьёзное, но условия его проведения в те времена напрямую зависели от толщины кошелька местной управы. Представьте себе: на один уезд приходятся сотни, а то и тысячи претендентов. Где их всех разместить? В бедных провинциях это превращалось в настоящее испытание на выживание.

Там обычно на скорую руку воздвигали временные шатры. О красоте или удобстве речи не шло: под ногами — голая земля, которая в жару превращалась в пылевую завесу, а в дождь — в липкое месиво. Денег на нормальную кровлю не было, так что «небо было их крышей» в самом худшем смысле слова.

Но даже это был не предел страданий. В глухих приграничных районах кандидатам порой не выдавали даже столов. Ученикам из отдаленных деревень приходилось проявлять чудеса изобретательности. Попробуйте пронести стол на спине через горы и реки! В итоге в ход шло всё: кто-то умудрялся одолжить табурет, кто-то притаскивал снятую с петель дверь, разделочную доску и даже… крышку гроба. С собой обязательно брали охапку кирпичей: половину подкладывали под «столешницу», вторую — под пятую точку. Если начинался ливень и импровизированные ножки уходили в ил — что ж, это был «особый опыт», закаляющий характер будущего государственного мужа.

Однако в богатом крае Приморья всё выглядело иначе. Здесь уездная школа представляла собой солидный комплекс, способный с комфортом принять более тысячи человек. В школе города внутренний двор был вымощен ровным камнем, а столы — из благородного дерева. Над рядами были натянуты прочные навесы, так что даже тропический ливень не мог прервать битву умов.

Алексей с Николаем влились в поток претендентов. Вокруг них были «младшие соученики» всех возрастов. Алексей заметил седого старика, согбенного годами, которому на вид было никак не меньше восьмидесяти. Он тоже был в белом кафтане и с корзинкой в руках. Сначала Алексей подумал, что дед провожает внука, но нет — старик шел сдавать сам. В мире науки надежда умирает последней.

У ворот школы стражники в красных мундирах разбили толпу на пять колонн.

На возвышении, на каменных ступенях, стоял городничий во всём величии своего звания. Его парадное облачение — алый кафтан с синей каймой, расшитый пояс с яшмовыми подвесками и шапка с двумя «мостами» — ясно говорило о его статусе чиновника седьмого ранга.

Дождавшись тишины, городничий начал речь. Сначала он отдал дань уважения великим мудрецам древности, затем восхвалил мудрость императора и, наконец, перешел к делу: объявил правила дисциплины. По правде говоря, девяносто процентов его речи было пустой формальностью, которую каждый ученик знал назубок.

Уездный городничий сам решал, сколько туров будет в экзамене — четыре или пять. Городничий назначил четыре.

Основной тур.

Первое испытание.

Второе испытание.

Личное собеседование.

Каждый тур занимал целый день. Впереди была долгая неделя, которая решит судьбу каждого из присутствующих.

Правила были таковы: если кандидат блестяще справлялся с Основным туром, он получал «автомат» на два последующих и мог спокойно отдыхать пять дней, ожидая лишь финального, четвертого этапа — Личного собеседования. Те же, чьи работы в первый день не дотягивали до совершенства, были вынуждены покорно проходить и «Первое», и «Второе испытание». Ну а если и там удача отворачивалась — что ж, до встречи на следующем году.

Как только городничий закончил свою приветственную речь, секретари пяти ведомств начали перекличку. Процедура была стандартной: услышав свое имя, кандидат подходил для проверки личности и краткого личного досмотра. Здесь, на уездном уровне, всё было куда проще и мягче, чем на строгих губернских экзаменах, но всё равно — пропустить через ворота более тысячи человек за короткое время было невозможно. На это уходило добрых два часа.

Алексею, как любимчику судьи, не пришлось долго переминаться с ноги на ногу. Его вызвали буквально восьмым или девятым. Секретарь лишь понимающе улыбнулся ему и протянул бланки: — Ступай, удачи в бою.

Алексей поблагодарил его и вошел на территорию школы. Хотя на самих бланках стояли номера, на столах их не было. В этом и заключалась привилегия тех, кого вызывали первыми: можно было выбрать лучшее место.

Алексей окинул взглядом ровные ряды столов, размышляя. Сесть в первый ряд? Нет, слишком близко к краю навеса: к полудню солнце будет печь нещадно, а начнись дождь — брызги испортят бумагу. Забиться в самую глубину? Тоже плохо: потолки в павильоне низкие, света маловато, а свечи зажигать запрещено. После недолгих раздумий он выбрал восьмое место во втором ряду.

Восемь и два — шестнадцать. Его возраст и счастливое число. Место было идеальным: светло, сухо, отличный обзор и свежий воздух.

Пока Алексей устраивался, зашло едва ли десять процентов кандидатов. До объявления тем было еще далеко, и от скуки он принялся изучать свои бланки. В бедных уездах бумагу приходилось покупать самому, но здесь всё выдавала управа.

Всего было одиннадцать листов. Первый — обложка. На уездном экзамене шифровка имен не была такой строгой, данные кандидата писались прямо сверху, без всяких кодов (именно поэтому городничий так легко обещал Алексею первое место). Алексей прочел мелкую запись на обложке:

«Алексей Морозов, 16 лет, худощав, высок, лицо бледное, без бороды, приятной наружности. Прадед — Петр, дед — Павел, отец — Николай. Поручитель — Василий».

Остальные десять листов предназначались для самой работы. На каждой странице — по четырнадцать строк. Также прилагалось несколько листов для черновиков.

Когда последний кандидат занял свое место, солнце окончательно взошло. Небо посветлело — пора начинать. Городничий больше не тратил времени на разговоры. Как только стражники с грохотом заперли тяжелые ворота, он развернул длинный свиток и начертал на нем темы дня:

Написать одно сочинение в стиле «Восьмичленных эссе» и одно стихотворение для экзамена.

Алексей впился взглядом в доску. Тема восьмичленного сочинения гласила: «Неужто человек может уступать птице?». Темой для стихов выбрали пятисловное восьмистишие «Пять чувств пробуждаются первыми».

Вообще-то в эту эпоху стандартом считались два эссе, но на уездном уровне судья волен был заменить одно из них стихотворением.

Как только буквы замерли на бумаге, по залу пролетел тихий, судорожный вздох. Лица многих кандидатов в мгновение стали мертвенно-бледными, будто у них разом вырезали всю родню. Городничий, глядя на этот эффект, лишь самодовольно ухмыльнулся.

Уездный экзамен — первая ступень, но из-за прихотей судей он часто становился самым непредсказуемым. Ленивые чиновники брали цитаты целиком, и тогда хитроумные ученики просто переписывали заученные наизусть «образцовые работы» знаменитых академиков. Формально это не было плагиатом, а судьи не смели называть плохими тексты великих мастеров прошлого.

Но для серьезного чиновника это был позор. Какой смысл тратить казённые деньги, если ты не можешь отличить истинный талант от начётчика, вызубрившего сборник готовых ответов?

Однако база цитат из Четверокнижия и Пятиканония не бесконечна — всего несколько десятков тысяч слов. За столетия все фразы были заезжены до дыр. И тогда судьи пошли на хитрость: они начали дробить тексты и скрещивать их. Так родились «склейки». Они соединяли начало одной главы с концом совершенно другой, создавая «голову быка на туловище барана».

Кандидаты ненавидели «склейки». В них смысл фразы искажался, и «вскрытие темы» превращалось в прогулку по лезвию бритвы: одна ошибка в трактовке — и всё эссе летело в корзину. Именно поэтому многие, увидев тему городничего, сразу захотели собрать вещи и уйти домой.