Николай совсем голову повесил.

Учитель, собрав всю свою волю, пролистал это художество до конца и вынес вердикт: — Устав переписан четырнадцать раз. К букварю ты и вовсе не прикасался.

Николай состроил самую жалобную мину, на какую был способен: — Ваше степенство, я ж как домой пришел — сразу за перо! Ужинать не стал, всё писал и писал, пока за столом не заснул. Утром ни свет ни заря вскочил — и опять писать…

Учитель долго и пристально смотрел на племянника, так что у того мурашки по спине побежали. И вдруг — о чудо! — на извечно суровом, словно из камня высеченном лице учителя промелькнуло подобие улыбки.

Николай даже глаза протер: сроду он не видел, чтобы дядя улыбался.

Впрочем, милость длилась недолго. Наставник снова принял строгий вид: — Вижу, что ты по крайней мере старался. Посему на сей раз от кары освобождаю.

Николай даже ушам своим не поверил: — Что же, и по рукам линейкой не получу?

— Коли тебе так охота — я не против, — холодно отозвался учитель.

— Покорно благодарю, не стоит! — Николай замахал руками так рьяно, что чуть соседа не задел. В душе он уже ликовал: «Ну, день-то какой задался! После школы надо непременно к ребятам заглянуть, в кости перекинуться — на такой удаче весь банк сорву!»

Затем настало время учения, но учитель не велел Николаю открывать книгу. Вместо этого он подозвал его к себе и принялся самолично показывать, как правильно перо держать да как руку вести. В конце он вручил ему тетрадь для прописей: — Вот тебе чертежи. Напиши каждую черту — прямую и косую — ровно по десять тысяч раз. Завтра представь мне.

Николай чуть в обморок не упал. С померкшим взором принял он тетрадь и поплелся на место, едва переставляя ноги.

Когда Николай сел, в классе воцарилась тишина. Остался лишь один ученик, чье имя еще не было названо.

Учитель долго смотрел на Алексея ледяным взглядом, прежде чем негромко произнести: — Твой черед. Ступай сюда.

Алексей поднял со стола увесистую кипу бумаги и твердым, уверенным шагом направился к наставнику. Под любопытными взглядами однокашников он впервые встал перед большой учительской кафедрой.

— Выполнил ли ты урок? — спросил учитель, даже не глядя в его сторону.

— Выполнил, сударь, — спокойно ответил Алексей.

— Вот как? — Наставник ядовито усмехнулся. — И все сто раз? Помни, любезный: как бы ты ни изворачивался, мне надобно видеть здесь восемь тысяч восемьсот слов. И ни буквой меньше.

Алексею уже было не привыкать к его предубеждению. Он понимал: нельзя заставить весь мир любить себя, но можно требовать уважения к своему труду. Он пришел сюда не за похвалой, а чтобы делом вернуть себе достоинство. И он верил, что справится — если только у этого старика осталась хоть капля совести.

— Восемь тысяч восемьсот слов, — ровным голосом повторил Алексей. — Всё здесь, до единого знака.

На слова Алексея наставник даже бровью не повел. — Неси сюда, — холодно бросил он. — Погляжу, не помогал ли тебе кто.

Алексей едва сдержался, чтобы не высказать этому «праведнику» всё, что он думает о его подозрительности. «Неужто язык отсохнет, ежели хоть раз человека не укусит?» — пронеслось в голове. Но, сохранив внешнее спокойствие, он почтительно подал стопку листов, всё еще хранивших тонкий аромат свежей туши.

Учитель принял работу. Сначала он листал небрежно, с каменным лицом, но на третьем листе взгляд его стал серьезным. На пятом — он начал едва заметно кивать, а когда дошел до конца, не выдержал и похвалил: — Видеть такое единство мысли и пера в обыкновенном школьном уроке… Наблюдать, как от листа к листу рождается это мастерство — истинно говорю, всё равно что чашу доброго вина испить.

Он долго еще сидел в задумчивости, вглядываясь в лицо Алексея, а потом тяжко вздохнул: — Жаль. Сколь прискорбно.

В тот миг он вспомнил о великих смутьянах прошлого, чье каллиграфическое искусство было божественным, а души — чернее сажи. Алексей почувствовал это мимолетное сравнение, но даже сердиться не стал — привык уже к причудам старика.

Прижав листы тяжелым медным бруском, учитель сухо спросил: — Устав ты переписал стократно. Запомнил ли хоть слово? Он явно вознамерился помучить ученика допросом перед началом урока.

— Знаю назубок, — спокойно ответил Алексей.

— Не бахвалься! — лицо наставника снова стало жестким. — А ну, читай наизусть.

— Слушаюсь, — Алексей возвысил голос: — «…Пункт восьмой: школа есть место священное, и всякое принятие пищи в стенах её строго воспрещается…»

Школяры в классе побросали свои книги и, вытащив листы с уставом, принялись водить пальцами по строчкам, проверяя каждое слово. Алексей читал размеренно, не спеша и не запинаясь. Когда он закончил, в учебной комнате воцарилась тишина. — Я закончил, сударь.

Учитель почувствовал себя так, будто проглотил кусок сухого хлеба, а запить забыл. Горло перехватило от досады. Он хотел было придраться, но Алексей исполнил всё безукоризненно, выказав такое прилежание, против которого и возразить было нечего. Учитель лишь уязвленно хмыкнул и, махнув широким рукавом, бросил: — Жди здесь. Мне надобно… отлучиться по нужде. И скорым шагом вышел вон.

Но направился он вовсе не в отхожее место, а к себе в опочивальню. Там, замерев перед стеной, он принялся шептать, что сам же и начертал когда-то: «Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив… Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив…» Это было его единственное лекарство против собственного крутого нрава.

Учитель был человеком прямым и честным. Некогда он с блеском выдержал высшие экзамены и мечтал служить во благо Отечества, но попал в немилость к могущественным временщикам. Пока льстецы и казнокрады процветали, он, честный чиновник, так и застрял в мелких начальниках, пока не вышел в отставку. Вся его душа была полна ненависти к пронырам и карьеристам, и Алексея он по ошибке записал в ту же породу «молодых да ранних». Выгнать бы его — да совесть не позволяет, коли повода нет. Вот и мучился старик в этой борьбе с самим собой.

Вернувшись в класс, он сел за стол как ни в чем не бывало: — Теперь читай «Букварь».

Алексей начал: «Небо — черное, земля — желтая, вселенная — безбрежная…» Он не раскачивался из стороны в сторону, как прочие недоросли, и не прятал рук за спиной. Он стоял прямо, и голос его, идущий из самой глубины груди, звучал твердо и уверенно — так сказывался опыт бесчисленных докладов и выступлений, накопленный им в прежней жизни.

Алексей закончил чтение последней тысячи знаков «Букваря». Голос его звучал чисто и уверенно, без единой заминки. В прежней жизни он знал эти строки ещё ребенком, а после вчерашнего бдения они и вовсе отскакивали от зубов.

— Прочесть-то ты прочел, — сурово молвил учитель, — да только понимаешь ли ты, какой смысл в этих строках заложен?

— Всё понимаю, сударь, до последнего слова, — спокойно отозвался Алексей.

— Вижу, ты мастер на пышные речи, — хмыкнул наставник. — «Букварь» сей хоть и мал, да обычно в школах его только для грамоты используют, в суть не вникая. Знаешь ли, почему?

— Оттого, что хоть он и краток, да охватывает и небо, и землю, и историю всех династий, и правила жизни, и законы правления, — Алексей едва заметно улыбнулся. — Как говорят в народе, «знай на десять, а говори на один». Коли наставник пожелает растолковать всё до капли, то… боюсь, сие будет слишком тяжким трудом для учителя.

Учитель хоть и был раздосадован, но почувствовал скрытую колкость: малец намекал, что нынешние учителя сами толком не знают «Букваря», а потому и учеников не мучают. Это была явная насмешка над их «высоким» образованием.

И ведь не поспоришь! С тех пор как государь ввел «восьмичленные сочинения», все только и делали, что зубрили. «Без экзамена нет чина!» — этот девиз заставил книжников забыть обо всём на свете, кроме сухой схоластики. Ныне хорошим учителем считался тот, кто мог натаскать на написание казенного трактата, а до прочей «всячины» дела никому не было.