У дверей флигеля Николай попрощался: — Не пойду внутрь, надо идти к батюшке, спину под розги подставлять.

Алексей улыбнулся: — А по лицу и не скажешь, что ты боишься.

— Ерунда, — Николай махнул рукой. — Я сегодня же поговорю с отцом, чтоб вас в людскую перевели или комнату получше дали. В этом мезонине дышать же нечем!

Но Алексей ответил твердо: — Ежели ты мне друг, то не поминай обо мне батюшке. Нам с отцом и здесь хорошо.

Видя такую решимость, Николай лишь махнул на прощание: — Как знаешь. Захочешь перемен — скажи.

Алексей прошел за ним несколько шагов и вдруг позвал: — Николай!

Тот обернулся: — Ну, что еще?

Алексей посмотрел ему прямо в глаза: — Спасибо тебе. За всё.

— Да ладно тебе, — просиял Николай. — Лучше похвали меня как-нибудь по-ученому.

Алексей задумался и выдал: — У тебя, брат, осанка с ножом… весьма многозначительная. Видно в ней эдакий штиль.

— Штиль? — Николай опешил. — Это из книжек слово? Чего значит-то?

— Ну, вроде как «Юноша прекрасный, аки дуб в цвету», — присочинил Алексей.

— Неужто я и впрямь так хорош? — Николай пришел в полный восторг. — А ведь ты, Алёша, единственный человек в этом городе, у кого глаз наметан!

И он зашагал прочь, гордо расправив плечи. Алексей смотрел ему вслед с невольной улыбкой. Он не знал, почему этот взбалмошный барин прилепился к нему, но после сегодняшнего дня понял: Николай — человек надежный. По крайней мере, нож за друга он вынет не раздумывая, а это дорогого стоит.

Поднявшись к себе, Алексей увидел у дверей Настасью с мужем. У того в руках была корзинка с яйцами.

— Что же вы на пороге стоите? — спросил Алексей, чувствуя, как усталость наваливается на него свинцовой тяжестью.

— Николай Павлович почивать изволят, не стали мы тревожить, — вполголоса ответила Настасья. — Прослышали мы, что он занемог, вот, принесли яичек свежих.

Её муж согласно закивал. Алексей вымученно улыбнулся: — Спасибо вам, Настасья, но право, не стоит. У нас еще есть запасы.

— Не обижайте, Алексей Николаевич, — искренне произнесла женщина. — То, что у вас есть — то ваше, а это — наше, от чистого сердца.

— Знаю я, как вы живете, — покачал головой Алексей. — Благодарствую, но заберите лучше себе.

— Ежели не примете — значит, брезгуете нами! — отрезала Настасья, и муж её подтвердил: — Обязательно примите, сударь.

Алексей помедлил и вдруг понял: «Да что я всё о долгах? Люди ведь от души тянутся. Жизнь — она и есть обмен добром. Придет время — и я им подсоблю». — Ладно, — улыбнулся он. — Виноват, не то сказал. Спасибо вам, добрые люди.

Не надо бояться чужой доброты. Ведь в таких «долгах» и рождается настоящая человечность.

Алексей тихо притворил дверь, поставил корзинку с яйцами на стол и взглянул на батюшку. Николай Павлович всё ещё пребывал в беспамятстве, но дыхание его стало ровным и спокойным. Только тогда Алёша почувствовал, как наваливается свинцовая усталость. Сил больше не было — он рухнул на кровать прямо в одежде и мгновенно провалился в глубокий сон.

В этот день он измотал себя в край. В полузабытьи ему мерещилось, будто ему снова двадцать четыре года, как в той, прошлой жизни, где, кроме мечтаний и туманного будущего, за душой не было ни гроша. Там всё приходилось добывать самому: и кусок хлеба, и право на уважение, и место под солнцем. Но здесь, в уездном городе, на душе было странно спокойно. Не оттого, что он очерствел, а потому, что теперь он был не один — у него был отец, был свой угол и тихая гавань для израненного сердца.

Сквозь сон в голове его крутился мотив старой песни:

«Прошлое скрылось в тумане, но завтрашний день впереди.Пусть руки пусты — ты восстань, не сбиваясь с пути.Потом и кровью добудем рассвет, не кляня судьбу,Мир не изменится сам, не закончит за нас борьбу…»

Наутро Алексей проснулся совершенно иным человеком — бодрым, со светлым взором, будто и не было вчерашней потасовки. Первым делом он бросился к батюшке. Николай Павлович уже открыл глаза и безучастно рассматривал трещины на потолке. Алёша окликнул его, но тот не ответил, лишь живот его громко и жалобно заурчал.

Алексей не сдержал улыбки: — Что, батюшка, проголодались? Чего изволите? Может, прикажете сбегать за горячими калачами или пышками в масле? Если будете молчать, так и сделаю — куплю самых жирных пышек!

Ну и сорванец! Знал ведь, что больному от одной мысли о жирном станет дурно. И точно — Николай Павлович при слове «масло» позеленел и издал страдальческий стон. — Ну, раз пышки не по нраву, — хитро прищурился Алёша, — может, тогда лапши на грибном бульоне или простого пустого супца?

Николай Павлович понял, что сын нарочно выманивает его на разговор, и из чистого упрямства продолжал играть в молчанку. — Видно, и это не мило, — Алексей поскреб подбородок. — Тогда извольте отведать лапши со шкварками! Это же объедение: когда повар берет миску кипящего свиного жира и ка-а-ак выльет сверху на блюдо…

Голос его был так убедителен, что старик Морозов точно наяву всё увидел: — Пш-ш-ш! — зашипел Алёша. — Пар столбом, аромат на всю округу, лапша в жиру плавает, золотится, а как куснёшь — так масло по подбородку и течет…

— Замолчи, ради Христа… кхэ… — Николай Павлович не выдержал и закашлялся от тошноты. Алексей тут же бросился подхватить отца, стал бережно хлопать его по спине. Старик в сердцах слабо замахнулся на него: — Ах ты, негодник! Ну где это видано, чтоб сын так над родным отцом измывался?

Алёша, светясь от радости, принимал тумаки: — А как иначе вас расшевелить? Вы же на меня и смотреть не хотели.

Николай Павлович вытер выступившие от смеха и кашля слезы: — Право слово, ты меня в могилу свести хочешь. Но на душе у него явно посветлело. Алексей серьезно посмотрел на него и тихо добавил: — Вы у меня один остались, батюшка. Живите долго, хоть до ста лет, только не сдавайтесь.

— Эх… — Николай Павлович снова всхлипнул и отвернулся. — Что с меня толку? Читать-писать умею, а в деле — совершенный нуль. Только обуза тебе…

Алексей покачал говолой: — Не говорите так. Ученье всегда лучше невежества. А что фортуна к нам спиной повернулась — так это не от скудоумия вашего, а оттого, что ремесло не то выбрали.

— Не то, говоришь? — слабо переспросил отец. — Именно! — уверенно отрезал сын. — Я вам подыщу занятие по душе. Коли будете меня слушаться, не скажу, что сразу в министры выйдете, но в нашем городе человеком будете заметным.

— И что же это за ремесло? — заинтересовался старик. — Пока не придумал, — Алёша развел руками. — Но лекарь велел вам месяц в покое лежать. Вот за этот месяц я всё и обмозгую. А теперь — за трапезу.

Глядя на суетящегося сына, Николай Павлович подумал: «Пусть я и никчемный человек, зато сын у меня — золото. С таким не пропадешь».

Алёша засучил рукава. Годы самостоятельной жизни не прошли даром: он ловко замесил тесто, раскатал его в тонкий блин и нарезал ровными лентами. Достал одно яйцо из корзинки Настасьи, взбил его и поджарил тонкий омлет, который тоже превратил в золотистую соломку. Вскоре перед отцом дымилась миска чистой, ароматной лапши.

Николай Павлович съел ложку и одобрительно кивнул: — Славно, Алёшенька. Легко и сытно. — Он вдруг замер. — Покойная матушка твоя, помнится, всегда в такую лапшу лук крошила… — Знаю, батюшка, — не отрываясь от своей порции, глухо отозвался Алексей.

Едва они закончили завтракать, в дверь постучали. На пороге стоял вчерашний слуга в синем армяке. За его спиной двое молодцов держали тюки с новенькими одеялами, подушками и корзины со снедью.

— Это вам от господ причитается, — поклонился слуга. — Лобков велел передать: отныне всё ваше содержание дом на себя берет.

Алексей пригласил их войти, хотел воды поднести, но те вежливо отказались — дел, мол, невпроворот. Когда они ушли, Николай Павлович заволновался: — Алёшенька, негоже это. Нельзя у них милостыню брать! Мы же Морозовы!