Тарасов благосклонно кивнул:

— Совершенно верно, уважаемый советник. Прошу вас, присаживайтесь к столу. — Он тут же жестом приказал слугам подать гостю лучшего ароматного чаю.

Однако советник поспешно замахал руками, вежливо отказываясь:

— Премного благодарен за ваше невероятное гостеприимство, господа, но ваш покорный слуга явился сюда по прямому указу Его Величества и не смеет терять ни секунды. — Советник повернулся к главе правительства и почтительно, но твердо улыбнулся: — Господин Первый министр, Его Величество император прямо сейчас ожидает вас в зале.

Услышав о столь позднем вызове к государю, Первый министр ничуть не удивился. За последние годы Его Величество всё глубже погружался в мистицизм, став совершенно непредсказуемым и неуловимым в своих привычках. Аудиенция в 8 вечера по его меркам считалась сущим пустяком, бывало, во дворец вызывали и глубокой ночью.

Первый министр принял из рук Дорина свою чиновничью шапку, аккуратно водрузил её на седую голову, бережно спрятал в широкий рукав рапорт Корнилова и опираясь на подставленный локоть советника, шаркающей походкой направился к выходу.

У ворот его уже дожидалась скромная карета. Спинка кресла доходила министру лишь до поясницы и со стороны этот экипаж выглядел весьма невзрачно и даже сиротливо. Однако право передвигаться на такой карете внутри Имперского сада являлось признаком величайшей императорской милости. Всем остальным чиновникам, включая самого Дорина, дозволялось въезжать в Имперский сад исключительно верхом на лошадях, а о карете они не смели и мечтать.

Дорин почтительно провожал начальника до самых ворот. Лишь когда карета окончательно растворилась в глухой ночной темени, второй министр как-то странно, со скрытым смыслом вздохнул, развернулся и побрел назад в свой кабинет, разгребать бесконечные государственные бумаги.

Процессия беззвучно и быстро продвигалась под сенью монументальных дворцовых галерей, украшенных огромными фонарями. Под каждым из них, словно каменные изваяния, застыли гвардейцы в роскошных расшитых мундирах и с саблями на поясах. Но стоило карете приблизиться к дверям зала, как личная гвардия исчезла, здесь в карауле стояли лишь доверенные советники и монахи.

Этот зал являлся главным зданием резиденции в Имперском саду, однако на лакированной деревянной табличке над входом красовались: «Обитель Разума».

Слуги аккуратно остановили карету на каменные плиты. Советник бережно помог старику подняться и сделал едва заметный жест охране. Два стоявших у входа монаха, соизмеряя усилия и налегая всем телом, плавно приподняли тяжеленные створки из драгоценного палисандра и бесшумно развели их в стороны, массивные двери открылись, не издав ни единого скрипа.

Советник скользнул внутрь, чтобы доложить о прибытии и почти сразу вернулся, сделав приглашающий жест:

— Господин Первый министр, входите. — Опустив голову, советник едва слышно, одними губами шепнул на ухо старику: — У Его Величества сегодня крайне дурное расположение духа. Подбирайте слова с величайшей осторожностью, умоляю.

Тарасов понимающе прищурился, беззвучно поблагодарил советника кивком головы и высоко поднимая ноги, перешагнул через массивный деревянный порог.

Внутреннее убранство огромного зала тонуло в ярком сиянии сотен свечей и густых клубах ароматного дыма. У южной стены висела величественная картина с изображением ангелов, под которым располагался богато украшенный алтарь. Прямо напротив алтаря высилась массивная бронзовая треногая курильница ростом с человека; сквозь её узорчатую резную крышку непрерывными струями поднимался полупрозрачный белый ладан, наполнявший весь зал тяжелым, дурманящим ароматом.

Осмотрев помещение, Тарасов не обнаружил здесь привычного императорского трона. Вместо него в самом центре зала, прямо перед алтарем, располагалось невысокое круглое возвышение из белоснежного мрамора шириной в семь метров. На нем лежало тонкое одеяло, в центре которого красовался искусно вышитый огромный знак. Пол вокруг этого ложа был выложен драгоценным золотым кирпичом, образующим строго по кругу символы. Это было знаменитое ложе, на котором император ежедневно предавался медитациям и духовным практикам.

Однако сейчас ложе пустовало. Император империи не занимался созерцанием.

Советник мягко увлек Тарасова в правую часть зала, к покоям, отделенным от основного пространства тончайшими полупрозрачными занавесями из дорогого газа. Сквозь легкую дымку угадывались очертания просторной внутренней опочивальной комнаты.

— Ваше Величество, Первый министр прибыл, — смиренно и тихо доложил советник, согнувшись.

Последовало долгое, мучительное ожидание, от которого у любого непривычного человека задрожали бы поджилки. Наконец из-за плотных занавесей донесся чистый, хрустальный перезвон гонга.

Только тогда советник осмелился аккуратно приподнять край шторы и шепнул министру:

— Проходите, господин Первый министр.

Тарасов глубоко вдохнул, поправил складки своего парадного мундира и шагнул в личные покои государя. Стоило ему пересечь черту, как он тут же, словно рушащаяся гора или падающая колонна, опустился на колени:

— Ваш верный слуга Тарасов приветствует Его Величество! Да живет мой государь десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет!

— Поднимись, Григорий — раздался в тишине опочивальни чуть гнусавый мужской голос. В нем сквозила легкая, ленивая истома. — Я вызвал тебя в такой поздний час, прости, что нарушил твой покой и сладкие сны.

«Григорий» личное имя Первого министра. То, что император пренебрег официальным протоколом и назвал главу правительства по имени, считалось в имперском дворе проявлением величайшего, почти немыслимого доверия и монаршей милости.

Старик медленно поднялся с колен, на его лице заиграла благообразная, почти отцовская теплая улыбка:

— Ваше Величество, ваш старый слуга в силу возраста почти перестал спать ночами. Так что для меня великая радость и честь составить компанию моему государю в эти тихие часы.

В ту же секунду пухлый советник бесшумно подкатил к Первому министру мягкий парчовый табурет-банкетку, приглашая присесть. И вновь это была исключительная привилегия среди сотен гражданских и военных чинов империи сидеть в присутствии императора дозволялось одному лишь Тарасову.

Устроившись поудобнее, старик наконец осмелился поднять глаза и взглянуть на правителя. Перед ним на ярко-желтой кушетке, небрежно откинувшись на мягкие подушки, восседал худощавый, сухопарый мужчина средних лет с одухотворенным, аскетичным лицом. Несмотря на разгар знойного шестого месяца, он был облачен в плотный халат из простого синего холста. Возле его ложа на подставке покоилась чаша, в которой наискось лежал позолоченный пестик, очевидно, именно это приспособление секунду назад издало тот самый чистый хрустальный звон.

Этот загадочный человек, казалось, совершенно не замечавший смены времен года и капризов погоды, носил официальный титул «Император Российской Империи». Для подданных же он был одиннадцатым императором Великой империи, взошедшим на трон в пятнадцатилетнем возрасте…

Если судить непредвзято, император Роман был весьма привлекательным мужчиной: благородная бледность кожи, правильные, точеные черты лица, аккуратная бородка и необычайно длинные пальцы. Однако его слишком узкие и излишне тонкие губы начисто лишали его облик мягкости и гармонии. От всей его фигуры веяло скрытой угрозой, холодным расчетом и изощренным умом, с которым было невероятно трудно иметь дело.

Прямо сейчас император аккуратно массировал длинными тонкими пальцами переносицу. На его челе залегла глубокая тень тревоги. Взглянув на Первого министра, он негромко спросил:

— Григорий, скажи мне… Что нам делать, если Пять Ангелов так и не явятся на наш зов?

Любой другой чиновник на месте Тарасова мгновенно растерялся бы и впал в ступор от столь странного вопроса. Но старый министр неотлучно служил государю более двадцати лет и научился читать мысли самодержца с полуслова. Он прекрасно знал, что под «Пятью Ангелами» император имел в виду вовсе не своих кровных братьев и уж точно не легендарных ангелов из Библии. Своего государя ангелы из книги вообще мало интересовали, Роман искренне считал себя самым мудрым и просвещенным монархом в истории человечества.