— Дядюшка… — плаксиво протянула Настасья.

Четвертый барин посмотрел на чистое небо за галереей и кашлянул: — Погода сегодня чудесная, право, как на душе легко.

Сказав это, он припустил вперед, больше не проронив ни слова.

Миновав несколько резных ворот, процессия вошла во внутренний двор третьего флигеля. Четвертый барин велел остальным обождать, а сам вошел внутрь доложиться.

Это место явно было сердцем усадьбы. Алексей насчитал двенадцать парадных дверей, украшенных тончайшей резьбой с сюжетами «четырех времен года» и «двенадцати месяцев». Работа была настолько искусной, что он едва не засмотрелся, забыв о своей беде.

Вскоре Четвертый барин показался на пороге: — Старший хозяин зовет.

Детина-кучер подхватил Настасью под локоть, довел до дверей и тут же отпустил, оставив её ковылять саму. Дальше порога слугам ход был заказан.

Заметив любопытство Алексея, Четвертый барин шепнул ему на ухо: — Он ведь у них в доме на правах примака живет, в барские покои ему ходу нет. — И добавил участливо: — Старший хозяин у нас крут нравом, так что держись.

Алексей благодарно улыбнулся: — Премного благодарен за науку, сударь.

Он оправил свой чистый, хоть и латаный сюртук, расправил плечи и вошел в залу.

Прямо напротив входа красовалась массивная дубовая доска с вырезанным золотом девизом: «Мир и Согласие». Убранство залы было строгим и достойным: по стенам висели изречения о чести и родовые заветы. Под ними, на почетном месте, стоял тяжелый стол, а за ним — в резном кресле — сидел мужчина средних лет. Лицо его было сухим и строгим, клинообразная бородка тщательно расчесана, а одет он был в домашний шелковый архалук, напоминающий одеяние ученого мужа.

Настасья уже стояла перед ним на коленях, заливаясь горючими слезами и живописуя свои страдания.

Этим человеком был сам Глава рода Морозовых — Старший хозяин. Обычно он не снисходил до мелких кухонных дрязг, но семейный устав был неумолим: любые потасовки между родичами почитались за позор для дворянского имени и пятно на чести дома. Подобные дела Глава разбирал лично, и виновному грозило немедленное изгнание — кара по тем временам страшная.

Старший хозяин уже начал было тяготиться путаными и крикливыми жалобами племянницы, как вдруг увидел входящего юношу. Тот был строен, лицом светел, а взгляд имел ясный и спокойный. На вид ему нельзя было дать больше четырнадцати лет. Сюртук на нем был в заплатках, но вычищен до блеска, а держался он так скромно и вместе с тем с таким достоинством, что сердце невольно смягчалось.

Больше всего Главу поразило, как уверенно и чинно шел мальчик — сразу видно, из хорошей семьи, где почитают книжную премудрость и старые порядки. Сравнение с Настасьей, которая валялась в ногах, как неразумное дитя, было явно не в её пользу.

Алексей, войдя, первым делом отвесил глубокий поклон родовому иконостасу в углу. Этот жест окончательно расположил к нему Старшего хозяина. Закончив с обрядом, Алексей обратился к хозяину дома звонким голосом: — Студент Алексей Морозов бьет челом Старшему хозяину.

Тот невольно улыбнулся: — Встань, малый, встань. К чему такие строгости.

И дело было не в доброте хозяина. Слово «студент» (или «недоросль, к наукам прилежный») в те поры означало статус. Алексей этим подчеркнул, что он не просто мальчишка, а человек образованный, имеющий право на уважение сословия. В России XIX века человека, грызущего гранит науки, уважали особо: сегодня он беден, а завтра, глядишь, выйдет в большие чины. К таким старались относиться с оглядкой, дабы в будущем не пришлось просить милости.

Алексей выпрямился и поклонился еще раз, уже лично хозяину: — Алексей Морозов приветствует вас, сударь.

— Полно, полно, — Старший хозяин был явно в добром расположении духа. — Ты, стало быть, сын Николая Павловича?

— Так точно, сударь. Ваш покорный слуга, — вежливо отозвался Алексей. — Батюшка мой говаривал, что лишь по вашей великой милости мы обрели кров в лихую годину, и благодарность наша не знает границ…

Хозяин дома махнул рукой, притворно нахмурившись: — Будет тебе! Разве вы не нашей крови? Морозовы своих в беде не бросают.

Хоть семья Николая Павловича и жила особняком, родство признавалось святым делом.

Настасья, видя, что разговор потек совсем не в ту сторону, заерзала на коленях и выкрикнула: — Дядюшка! Да ведь этот ирод меня чуть со свету не сжил! Посмотрите, что он со мной сотворил!

Старший хозяин нахмурил брови и обратился к Николаю, стоявшему подле него: — Николенька, раз уж ты привел сюда этих людей, изволь изложить мне суть дела по порядку.

— Слушаю, батюшка, — отозвался Четвертый барин, присмирев, точно котенок, и заговорил вкрадчиво: — Сегодня, когда я предавался занятиям в своих покоях, явился Трофим, муж Настасьи, с жалобой. Мол, сей юноша нанес его супруге тяжкие увечья.

Заметив, что лицо отца осталось бесстрастным, он осторожно продолжил: — Помня ваш наказ печься о благополучии наших родичей, я тотчас отправился во флигель. Там я застал Настасью в превеликом расстройстве и при увечьях, а сего юношу — в его светёлке на мезонине.

— Ближе к делу, — оборвал его Старший хозяин, помрачнев. — Оставь похвальбу при себе.

— Слушаюсь-с, — Николай втянул голову в плечи. — Я обнаружил, что племянница и впрямь пострадала, однако же юноша сей всё время пребывал в постели по причине недуга и комнаты своей не покидал. Не уразумев, каким образом он мог причинить ей вред, я решил представить их на ваш правый суд.

— Что ж, похвально, что ты не забываешь о чинопочитании, — лицо Главы немного смягчилось. Он повернулся к Алексею: — Ты ли поднял руку на Настасью?

— Помилуйте, сударь, как я мог! — твердо ответил Алексей. — Коли я хоть пальцем её коснулся, пусть мне вовек не видать ни чина, ни диплома.

Для человека его круга это была клятва величайшей силы, но Алексей ничем не рисковал — ведь он и впрямь не притрагивался к обидчице.

Старший хозяин, почуяв искренность в его голосе, удивился: — Если не ты, то как же несчастная получила свои переломы?

— Об этом лучше спросить саму Седьмую племянницу, — ответил Алексей. — Если только она решится дать слово говорить одну лишь правду.

Глава кивнул и строго взглянул на Настасью: — Ну, отвечай!

Настасье ничего не оставалось, как поклясться всеми святыми, после чего она, всхлипывая, начала свой горестный рассказ: — Сегодня я в первый раз поднялась к нему, а на меня с притолоки медный таз с нечистотами обрушился! А когда я пошла во второй раз, то наступила на арбузную корку и кубарем скатилась с лестницы…

Николай, слушавший это стоя в стороне, не выдержал и прыснул в кулак — уж больно комичной была картина. Даже Старший хозяин едва сдержал улыбку: — Алексей, зачем же ты таз над дверью пристроил?

— Для обережения покоев, сударь, — с самым серьезным видом ответил юноша. — Как говорится: «На Бога надейся, а сам не плошай». Я человек больной, часто в беспамятстве лежал. Таз этот служил мне и колоколом, и преградой для незваных гостей.

— В твоих словах есть резон, — усмехнулся Глава. — Но как же быть, коли добрый человек к тебе заглянет?

— Добрый человек сначала в дверь постучит, — парировал Алексей. — А уж я бы его предупредил.

— Стучала ли ты? — спросил Глава у Настасьи.

— Нет… — та опустила голову. — Я сразу дверь толкнула.

— Отчего же без стука? — голос Старшего хозяина стал суровым. — Входить без зова — признак дурного тона и неуважения к чужому крову. Ты разве о приличиях не слыхивала?

Алексей про себя усмехнулся: «Надо же, выходит, меня „обесчестили“ незваным визитом».

— Допустим, таз был для острастки, — Глава снова посмотрел на Алексея. — Но корка на полу? Неужто это не коварный умысел?

— Вовсе нет, сударь, — покачал головой Алексей. — Эту корку Седьмая племянница сама же и бросила, когда в первый раз ко мне заходила.

— Что⁈ — Глава уже не скрывал смеха. — Настасья, неужто ты на собственной корке и поскользнулась?