Даже Алексей со Степаном, видавшие виды, никогда не встречали такого скопления дичи. С трудом сдерживая дрожь в руках, они дождались момента, когда птиц на сетке стало видимо-невидимо, и Алексей с силой дернул за веревку. Огромная сеть со свистом обрушилась сверху.

Чуткие птицы вскинулись было, почуяв неладное, но было поздно. Тяжелая сеть накрыла их раньше, чем они успели расправить крылья.

Вся стая с шумом взвилась в небо, оставив под сеткой несколько десятков пленников, которые отчаянно забились в ячеях.

Друзья с победным криком выскочили из камышей, спеша прижать сеть к земле и собрать добычу. Но тут произошло нечто невообразимое: вся сеть вдруг подпрыгнула и начала медленно подниматься!

Трое парней оторопели. Сеть рванулась вверх, точно живая. Оказалось, что среди мелких птах под раздачу попала крупная птица — огромный коршун или цапля. Могучим взмахом крыльев она потянула сеть за собой, а остальные птицы, чувствуя смертную минуту, тоже начали бить крыльями в едином порыве. Даже у малых тварей в миг опасности пробудилась тяга к согласию, и вот уже вся их добыча, вместе с тяжелыми грузилами, начала отрываться от земли.

Алексей задрал голову, провожая взглядом уплывающую сеть, затем посмотрел на багряный закат и скомандовал: — В погоню! Долго они не протянут, не вынесут груза! И они со Степаном первыми припустили во весь дух.

Николай хоть и был в полном недоумении, но, видя, как друзья стремительно удаляются, лишь чертыхнулся и, отдуваясь, побежал следом.

Они бежали берегом реки добрых четверть часа, не спуская глаз с парящей сети. Погоня вывела их к обжитым местам, где на приколе стояли рыбацкие лодки. Жители, убиравшие снасти к вечеру, с изумлением наблюдали за странной картиной: трое босых парней в одних портах и рубахах несутся по берегу как ошпаренные, уставившись в небеса.

Зрелище и впрямь было диковинное. Люди бросали работу и хохотали им вслед: — Гляньте-ка на этих юродивых! Птица в облаках, а они по земле за ней поспеть хотят! Разве ж человекам дано крылатых перегнать? Алексей на насмешки не оборачивался, прибавляя шагу. Степан, сосредоточенный и молчаливый, дышал ему в затылок.

Николай, вконец измотанный, обливаясь седьмым потом, взмолился: — Послушайте… я сейчас… дух испущу! Мы же как дураки набитые… над нами вся округа потешается! Давайте хоть дух переведем!

Алексей на миг притормозил, жадно хватая ртом воздух: — Нет! Нельзя стоять! Еще немного — и они наши! И он снова рванул вперед. Степан — за ним. Николаю ничего не оставалось, как, выдав очередную порцию невнятных ругательств, ковылять следом.

Вскоре солнце окончательно скрылось за перевалом. Небо полыхнуло алым и золотым — такой закат бывает раз в году, красота его заставляла сердце биться чаще.

И вот, когда Николай уже был готов рухнуть на песок с криком «убейте меня, но я больше не сделаю ни шагу», парящая сеть вдруг замерла. Она начала медленно, рывками, клониться к земле. Было ясно: силы пернатых на исходе.

Алексей просиял и торжествующе воскликнул: — Что я говорил? Догоним!

Николай, едва ворочая языком от изумления, спросил: — Да как ты… как ты понял, что они упадут?

Алексей указал на пламенеющий небосвод: — Посуди сам: день к концу, сумерки близко. Птицам пора по гнездам. Но ведь они все разной породы! Одному воробью надо под крышу, другой птахе — в камыши, а коршуну — на скалы. Долго они в одном строю не продержатся. Как только инстинкт погнал каждого в свою сторону — один на восток, другой на запад — строй рассыпался. Силы кончились, и сеть потянула их вниз.

Николай готов был рассыпаться в похвалах, но тут Степан вскрикнул: — Беда! Прямо в реку падают! Ежели дичь утонет, за неё и гроша ломаного не дадут.

Не успело слово сорваться с губ, как Степан ласточкой нырнул в реку. Алексей, не желая терять плоды такой изнурительной погони, мигом всучил Николаю свои драгоценные свертки с патентами: — Держи крепко! И тоже сиганул в воду. В нашем краю всякий малец плавать учится раньше, чем грамоте.

Николай тоже порывался прыгнуть, но, оставшись на берегу в роли «хранителя документов», лишь обиженно проворчал: — Вечно меня за няньку оставляют…

Алексей со Степаном споро загребали к середине реки, выжидая момент, когда сеть окончательно рухнет в воду. До неё было уже рукой подать, как вдруг с берега донесся отчаянный вопль Николая: — Берегись! Справа судно!

Друзья обернулись: сверху по течению на всех парусах, подгоняемое течением, летело судно. В лучах заходящего солнца, превратившего воду в расплавленное золото, гребцы явно не видели двух голов среди волн.

Алексей и Степан, точно испуганные рыбешки, брызнули в разные стороны. Судно пронеслось мимо, едва не задев их острым форштевнем.

И именно в этот миг сеть, окончательно лишившаяся сил, с тяжелым «шлеп» рухнула прямо на палубу проходящего корабля. Следом раздался удивленный девичий вскрик…

— Нашу дичь забирают! — это была первая мысль, промелькнувшая в голове Алексея, как только опасность миновала.

Не теряя ни секунды, он мощными гребками рванулся к борту судна. Ухватившись за планширь, он одним ловким движением перемахнул через ограждение и оказался на палубе. С волос и плеч ручьями стекала вода; Алексей тряхнул головой, разбрызгивая капли, и громко провозгласил: — Прошу прощения, я здесь за своими птицами…

Он уже готов был начать осмотр палубы, но слова застряли в горле. Перед ним, за старинными гуслями, стояла девушка. Изящная и нежная, в платье цвета молодой зелени, она казалась лесной нимфой, омытой утренней росой. Прижав руки к груди, она с нескрываемым испугом и изумлением смотрела на незваного гостя.

В то мгновение Алексей напрочь забыл и о птицах, и о сетях. В его памяти сами собой всплыли строки древнего поэта: «В зеркале вод — отраженье души, весна в тишине расцветает.Свет далеких светил, точно песня былого, в сердце её оживает.Воды текут сегодня, но в лике её — сиянье луны из преданий».

Он смотрел на неё, а она — на него. В её глубоких, как лесное озеро, глазах страх сменился крайним удивлением, а затем — робкой тенью узнавания.

Тишину нарушил звонкий голос. Из каюты выбежала бойкая горничная, а за ней — двое дюжих молодцов, явно из охраны. Увидев «разбойника», посмевшего напугать молодую барыню, горничная гневно топнула ножкой: — А ну, лови его! Взять негодяя!

Охранники уже приготовились к броску, но не успели они сделать и пары шагов, как та же девица вдруг выкрикнула: — Стоять! Назад! Молодцы едва не перелетели через борт от такой резкой смены команды; один из них даже натрудил спину, пытаясь затормозить на ровном месте.

Алексей тем временем перевел взор на свою добычу. Сетка с птицами, как выяснилось, приземлилась прямо у ног прекрасной незнакомки.

«Красота красотой, — рассудил он, — но барышня эта мне не чета, а птицы — вот они, живые деньги». Однако вид его был, мягко говоря, неподобающим для светской беседы: мокрый, босой, в одних исподних портах. Оставаться на судне было верхом неприличия, да и дурные слухи могли поползти.

Пока он раздумывал, как бы половчее забрать свое, он признал в той самой горничной старую знакомую. На сердце сразу отлегло. Алексей неловко улыбнулся и проговорил: — Глаша, сколько раз ты меня выручала, а я всё никак не мог тебя отблагодарить. Вот, прими в дар для своей барыни этих певчих птиц в знак моей искренней признательности.

Не дожидаясь ответа, он лихо развернулся и ласточкой нырнул в темную воду, мгновенно скрывшись в золотистых бликах заката.

Глаша так и осталась стоять у борта, глядя на расходящиеся круги, и в глазах её застыла странная, задумчивая печаль.

Уездный город, декабрьская стужа.

В народе говаривали: «Двадцать седьмого — на торжище, двадцать восьмого — за чистоту в жилище». Обычай сей свято чтили: в двадцать седьмой день двенадцатого месяца всяк обыватель спешил на базар, дабы запастись впрок дровами, салом, птицей да рыбой на две недели вперед. А уж назавтра, двадцать восьмого числа, из дома — ни ногой: запирались на засовы, выметали сор и благоговейно ждали Рождества.