Когда секретарь ушел, Пётр Данилович довольно прихлебнул чаю из дорогой фарфоровой чашки, глядя на пруд: — Если этот малый Алёша и впрямь всё это заварил, то с его умом я наконец-то утру нос этой «Мухе»… А если нет — что ж, припомню ему эти пять рублей с процентами.

Размечтавшись о триумфе, он сделал слишком большой глоток крутого кипятка. — Ой! Обожгло! Тьфу ты… — Городничий запрыгал на одной ножке, отчаянно махая руками на обожженный язык. — Погибну я с этой службой государственной…

Алексей вернулся в дом Морозовых, где его уже с нетерпением поджидали кузен Кинюша и отец, Николай Павлович.

Едва он переступил порог, Кинюша бросился к нему, ощупывая с ног до головы: — Живой? Не побили? Не обидели? Ой… а это что это у тебя в кармане такое твердое?

Алексей мягко отстранил кузена и обратился к отцу: — Батюшка, я вернулся. Господин городничий принял меня милостиво, даже награду пожаловал. С этими словами он достал серебро и положил на край кровати.

Николай Павлович просиял: — Слава Богу, что живой… Слава Богу.

Кинюша же просто лишился дара речи: — Вот это да! Пять целковых, чистым серебром! Не смейте меня держать, я сам пойду в управу сдаваться!

— Иди-иди, — усмехнулся Алексей. — Глядишь, тебе за такие таланты и золотой червонец выпишут.

— Ну уж нет, — Кинюша сконфуженно хмыкнул. — У меня харизма не та, меня там просто розгами высекут за дерзость, и дело с концом. — Он протянул деньги дяде: — Держите, Николай Павлович, это ваше.

— Оставь себе, племянник, или Алёше отдай, — покачал головой отец. — Мы и так в вашем доме на птичьих правах, считай, это наш взнос за стол и кров.

Кинюша решительно положил серебро на стол: — И слышать не хочу! Чтобы мы с родни деньги за обеды брали? Помилуйте!

Николай Павлович, немного откашлявшись, тихо произнес: — Алёша, тогда возьми эти деньги и поищи нам в городе флигель небольшой в наем. Пора нам съезжать, и так обременяем хозяев.

Алексей подмигнул Кинюше, и тот, быстро сообразив, поспешно сгреб серебро: — Ладно-ладно, уговорили, пусть у меня пока полежит. — Его лицо вдруг стало серьезным: — А что со Степаном?

— Неясно, — вздохнул Алексей. — Городничий и пристав говорят, что ведут переговоры с Заречным начальством. Но наши чиновники боятся лишний раз границу переходить без бумаги.

— Нельзя просто сидеть и ждать! — Кинюша вскочил. — Пойду к батюшке и дяде Василию, пусть они свои связи задействуют.

— Это было бы лучше всего, — согласился Алексей, провожая кузена.

На лестнице Кинюша снова попытался всучить ему деньги, но Алексей покачал головой: — У себя держи. У меня в комнате спрятать негде, сразу найдут.

Кинюша хихикнул: — Смотри, а то прокучу ненароком!

— Прокутишь — буду у тебя каждый день обедать, пока долг не вернешь, — пригрозил Алёша.

— Ой, лучше храни их сам! — притворно ужаснулся Кинюша. — А то потом женишься, детей нарожаешь, и вся моя «золотая гора» уйдет на прокорм твоей оравы. — Спустившись на пару ступеней, он обернулся, и голос его дрогнул: — Алёша… Как думаешь, со Степаном всё будет хорошо?

— Будет, — твердо ответил Алексей. — Обязательно будет.

Вернувшись в комнату, Алексей проверил повязки отца и спросил: — Вы кушали, батюшка?

— Да, Настасья приносила миску щей. Да только я так за тебя извелся, что кусок в горло не лез. Остыли, поди…

Алексей заглянул в миску: — И правда, холодные. Давайте я разогрею?

— Сам съешь, там жиру много, мне от него тошно, — Николай Павлович капризно поморщился. — Свари-ка ты мне лучше лапши, как вчера.

— Нельзя же одной лапшой питаться, — нахмурился сын. — Может, каши на молоке?

— Нет, хочу твоей лапши! — старик упрямо мотнул головой. — У тебя она вкуснее, чем у покойной матери выходила.

Алексею ничего не оставалось, как снова взяться за готовку. Вспомнив вчерашнее замечание отца, он нашел на кухне пару перьев зеленого лука, мелко их накрошил и посыпал дымящееся блюдо. Выглядело и правда аппетитно.

Николай Павлович взял вилку, зачерпнул лапшу, но вдруг замер и посмотрел на сына: — Знаешь, Алёша… Твоя мать всегда в лапшу лук клала. А я её за это всегда ругал. Терпеть не могу вареный лук!

Алексей на секунду почувствовал, что сейчас взорвется. Вчера — «клала лук», сегодня — «терпеть не могу». «Ну что за человек!» — подумал он, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Кушайте уж, что есть, батюшка, — буркнул он. Николай Павлович вздохнул с таким обиженным видом, будто его заставляли пить касторку.

На следующее утро, едва Алексей убрал посуду после завтрака, в дверь постучали. На пороге стоял пристав. Сегодня он был сама любезность: — Господин Морозов, наш городничий просит вас пожаловать в управу. Есть разговор.

Алексей не удивился — он знал, что просто так его не оставят. Попросив Настасью и её мужа присмотреть за отцом, он вышел из дома. На этот раз за ним прислали казенную пролетку — честь небывалая!

В управе его провели прямо в задний сад. Конец мая выдался жарким, солнце нещадно палило, и даже ленивый дворовый пес нехотя высовывал язык из-под куста. Но в саду городничего царила приятная прохлада — всё благодаря большому пруду, заросшему кувшинками.

Посреди пруда стояла изящная беседка. Там, на плетеном кресле, полулежал Пётр Данилович в легком шелковом халате. На столе перед ним стояли нарезанные ломти сочного, холодного арбуза. У Алексея, проделавшего путь по жаре, невольно потекла слюна.

— Подойди, Алексей, — городничий лениво махнул рукой. — Жарко, поди?

Алексей поклонился: — Ваше высокородие, солнце сегодня никого не щадит.

— У меня тут арбуз ледяной имеется, — хитро прищурился городничий. — Хочешь угоститься?

Это был вопрос с подвохом. Ответишь «хочу» — выставишь себя невоспитанным жадиной. Скажешь «нет» — проявишь ложную скромность, да еще и жаждой мучиться будешь. Пётр Данилович явно хотел проверить юношу на сообразительность.

Но Алексей лишь слегка улыбнулся и спокойно ответил: — А как ваше высокородие полагает?

Городничий расхохотался: — Полагаю, что ты гордый и скажешь «нет».

— Ну, в этот раз ваше высокородие не угадали, — весело отозвался Алексей. — Угощайте, с великим удовольствием попробую!

Алексей проявил недюжинную смекалку: он понимал, что не может позволить городничему выставить себя в неловком свете, но и упускать шанс угоститься ледяным арбузом было бы глупо. Поэтому он применил приём «дипломатического фехтования», перебросив вопрос обратно Петру Даниловичу. Как бы тот ни ответил, Алёша мог подстроиться под ситуацию, при этом формально не выказав ни капли жадности.

Городничий на мгновение опешил, а затем залился громким смехом: — Ну и хитрец! Твоим же салом тебе по мусалам! Он указал на стол: — Ладно, угощайся вволю.

Но Алексей не шелохнулся. Хозяин ещё не пригласил его сесть, а грызть арбуз стоя, как простолюдин, было не по чину. — Хочешь присесть? — догадался городничий. — Давай так: я задам тебе загадку-двустишие. Сдюжишь — садись и ешь. Нет — будешь грызть стоя.

— Что ж… Слушаю ваше высокородие, — вздохнул Алексей. В душе он заволновался: хотя за годы учёбы он набил руку в словесных забавах, сейчас на кону стояло не просто самолюбие, а спасение Степана.

Однако у Алёши было одно редкое качество: даже если внутри у него всё сжималось от страха, внешне он оставался невозмутимым, как каменное изваяние, внушая окружающим уверенность, что он справится с чем угодно.

Видя такую самоуверенность, городничий решил задать задачку посложнее. Он обвёл взглядом беседку в поисках вдохновения. Его взгляд упал на томик летописей на столе. Пётр Данилович азартно потер ладони: — Слушай первую строку: «Сверху вниз гляжу в Летопись, вправо листы ворочу».

Загадка была с подвохом: в ней перечислялись направления «верх, вниз, вправо», а в слове «Летопись» скрывалось название классического труда, которое на слух означало ещё и «лево». Алексею нужно было подобрать столь же стройный ответ, используя, например, стороны света или времена года, сохранив игру слов.