— Совсем не к месту, — Алексей закатил глаза. — Все твои «особые дружбы» да «нежные привязанности», которыми ты козыряешь, на одном языке называются.

— На каком же? — с любопытством и детским неведением спросил Кинюша.

— Мужеложство это, — вполголоса отрезал Алексей.

Николай замер, переваривая услышанное, а потом разразился такой отборной провинциальной бранью, что Алексей и половины слов не разобрал, но понял одно: Кинюша намерен «серьёзно потолковать» с гимназическими приятелями.

Алексей думал, что тот сорвется с места чинить расправу, но Николай, поостыв, лишь проворчал: — Ладно, бог с ними. Пойдем лучше к реке, тоску разгоним.

Алексей не сдержал смешка: — Что же так? Не пойдешь счета сводить?

— Да ну их, — туманно ответил Кинюша, явно не желая пускаться в объяснения.

Алексей не стал лезть в чужие тайны и зашагал вперед. Николай, понурив голову, плелся следом. Но стоило им выйти за ворота, как Алексея окликнули: — Алёша! Алёшенька!…

Под сенью старого платана стоял высокий, плечистый детина и радостно махал рукой.

— Степан! — просиял Алексей и поспешил к другу.

Этот малый был из тех, про кого говорят «косая сажень в плечах». В свои пятнадцать он вымахал под два метра — Алексей едва дотягивался ему до носа, хотя сам для южанина был вовсе не мал.

Друзья обнялись по-медвежьи. — Соскучился смертно, — басил Степан, хлопая Алексея по спине.

Николай, глядя на их нежности, ядовито вставил: — Уж не та ли это самая «особая дружба», о которой ты поминал?

Алексей зыркнул на него: — Не мерь всех по своим дружкам. — И обернулся к Степану: — Я ведь только сегодня на ноги встал, как раз хотел тебя разыскать, весточку подать, что жив-здоров.

Степан, парень с добрым лицом и честными глазами, виновато поскреб затылок: — Ты уж прости, Алёша, в поле зашился, недосуг было. Вот, — он вытащил из-за спины плетеную корчагу с рыбой, — наловил тебе свежатины, чтоб силы восстанавливал.

— Да полно тебе, я уже огурцом! — рассмеялся Алексей. — Оставь отцу с матерью.

— Дык они ж меня за это и взгреют, — простодушно ответил верзила. — Бери, уважь.

Тут Николай не выдержал: — Да что ты ломаешься из-за пары рыбин? Бери, коль дают. Завтра велим повару пару фунтов говядины им отнести — и в расчете будем.

Алексей с удивлением посмотрел на Кинюшу. «А парень-то не совсем пустой, — подумал он, — соображает, как дела вести».

— А это кто такой? — полюбопытствовал Степан. — Родня твоя?

— Это… — Алексей замялся, пытаясь определить место Николая в этой сложной родственной иерархии. — Как бы тебе сказать…

— Да Бог его знает, — беспечно вставил Николай. — Троюродный брат, почитай.

На том и порешили. Николай явно набивался в друзья, и Алексей решил не чиниться.

Степан, человек по-деревенски чуткий, спросил: — Вы куда-то собрались, Алёша?

— Идем в город, — кивнул Николай. — Ты, малый, ступай, раз у тебя дела.

Алексей строго глянул на барчука и взял Степана за руку: — Ты же сказал, что сегодня свободен? Пойдем с нами, погуляем по набережной.

Степан кивнул: — В поле всё убрали, теперь я в твоем распоряжении.

Николай только зубами скрипнул от досады. Видя, как эти двое шагают в сторону центра, а верзила еще и тащит вонючую корзину с рыбой, он не выдержал: — Тебе что, руки не оттяпало?

Он выхватил рыбу, велел дворовому отнести её во флигель Алексея и, насупившись, пошел рядом.

Так они и шли: один в парчовом сюртуке, другой в скромном студенческом мундире, третий в простой холщовой рубахе. Барчук, студент и крестьянин — три разных мира, шагающих плечом к плечу, заставляя прохожих оборачиваться.

Алексей же во все глаза смотрел по сторонам. Он впервые по-настоящему видел город. Мощеная мостовая блестела на солнце, слева тянулись беленые домики с кружевными наличниками, справа несла свои воды чистая река. На первых этажах пестрели вывески: где изящно выведено «Аптека Милосердие», а где просто нарисован сапог или кастрюля.

— Послушай, любезный, — наконец не выдержал Николай. — Ты нас за нос водишь? Неужто мы так и будем вдоль воды круги нарезать? Куда мы идем?

— К храму Покровителя города, — ответил Алексей.

— К какому именно? — в один голос спросили Николай и Степан.

— К тому, что в старом квартале, — уточнил Алексей.

И было чему удивляться. В их городе храмов Покровителя было три. А всё потому, что река делила город на две губернии: на востоке была одна администрация, на западе — другая. А раз два хозяина, то и покровителей должно быть два.

А откуда же взялся третий? А всё просто: город был так богат и важен, что в нем располагалась еще и резиденция самого Генерал-губернатора. А раз «уездные начальники» имеют свои соборы, то «Главному» по чину не положено без собственного храма оставаться.

Храм Покровителя города в уезде располагался прямо у речной пристани. Перед храмом раскинулась широкая площадь, где обычно теснились лоточники и мелкие торговцы, промышляя насущным хлебом. Сегодня же, как на грех, выдался большой базарный день: народу тьма, крики, ругань, зазывные возгласы — в ушах стоял сплошной гул, точно в потревоженном улье.

Остановившись на краю этой людской пучины, Алексей Морозов приуныл. Поди сыщи тут батюшку в такой толпе! Николай, напротив, так и сиял: — Гляди-ка, сколько тут барышень да молодух! Идем скорее, чего ждать!

Алексей обернулся к Стёпе-верзиле: — Ступай вперед, ищи глазами казенные лавки или тех, кто прошения пишет.

Стёпа кивнул:

— Смотрю во все глаза.

Втроем они нырнули в толпу и мигом потеряли всякий счет сторонам света. Стёпа вцепился в Алексея, Николай тоже вцепился — оба боялись потеряться. Бедному Алёше пришлось несладко: то его верзила-Стёпа тащит на восток, то Кинюша тянет на запад, а тут еще прохожие локтями пихают. В этой суматохе он не только поношенный сюртук надорвал, но и сапог один потерял.

Алексей уже перестал чувствовать собственные руки, но в такой давке оставалось лишь смириться. «Буду плыть по течению, точно бревно…» — успокаивал он себя.

Сколько они так продирались — бог весть, но вдруг Стёпа резко встал как вкопанный. Алексей, не успев затормозить, впечатался в его широкую спину. Следом налетел Николай, зажав Алексея, точно начинку в пироге. Тот аж взвыл от боли.

Алексей уж было хотел распечь Кинюшу: «Чего орешь, это мне ребра сдавили!», но увидел, что Стёпа замер не просто так. — Увидел что-то? — крикнул Алёша, вцепившись в плечо друга. — Батюшку твоего бьют! — рявкнул Стёпа.

Он взмахнул ручищами, точно ворота распахнул, раскидывая народ в стороны, и, пригнув голову, ринулся напролом, как бык на красную тряпку. Прохожие летели кубарем. Алексей, парень юркий, скользнул следом по «просеке», пока толпа не сомкнулась.

Николай плелся в хвосте. Не успел он опомниться, как его зажали и принялись честить на все корки:

— Куда прешь, ошалелый? Чисто на тот свет торопится! Или золото впереди рассыпали?

Какой-то мужик уже замахнулся, чтоб отвесить барину пощечину. Николай побледнел. Видя, что гнев народный сейчас его захлестнет, он в отчаянии возопил на всю площадь:

— Глядите! В реке утопленница голая плывет!

Как по команде, сотни голов повернулись к воде. В ту же секунду до Николая всем стало нет дела, и он, юркнув под локоть какому-то мещанину, бросился наутек. Малый этот хоть и был недорослем, а соображал быстро: в одной фразе смешал и тайну, и срам, и жуть — на такую приманку и старый, и малый клюнет. Сам же он, обманув всех, кинулся в другую сторону.

Уж такой у нашего народа обычай — всякое происшествие, будь то свадьба, драка или похороны, собирает толпу зевак. Вот и сейчас: посреди рынка образовался круг саженей в семь, забитый людьми так плотно, что и мухе не пролететь.

Зрители с азартом перешептывались, выясняя причину шума. Оказалось, разгромили лавку заштатного Канцеляриста. Стол перевернут, бумага и перья в грязи затоптаны. А сам старый книжник, Николай Павлович, пытавшийся было взывать к совести, лежал на земле под градом ударов.