Друзья закивали. Стёпа, потирая локоть, пробасил: — Кожу на руке содрал малость, а так — ни в одном глазу.

— Вот и славно, — кивнул Алексей. — А мне, видать, досталось.

Кинюша кликнул лекаря. Тот бесцеремонно откинул полы рваного сюртука Алексея, обнажив спину, покрытую лиловыми кровоподтеками. Стоило лекарю коснуться одного из них, как Алексей побледнел и закусил губу. Лекарь лишь усмехнулся: — Пустяки, сударь! Раны сугубо телесные, кости целы. Купите в лавке мазь согревающую, растирайте трижды в день — через неделю и следа не останется.

Друзья облегченно вздохнули. Усевшись по обе стороны от Алексея, они схватили со стола чей-то недопитый чай и по очереди осушили кружку, не разбирая, чья она. Николай вытер рот рукавом и выдохнул: — Чёрт возьми, братцы, ну и задали мы им жару! Настоящее сражение!

Алексей повернулся к нему и, помолчав, негромко, но твердо произнес: — Спасибо тебе.

Николай на мгновение смешался, поскреб затылок и, стараясь придать себе важный вид, пробормотал: — Полно тебе… Свои люди, к чему эти церемонии?

Но через секунду он не выдержал и залился таким громоподобным смехом, что пыль посыпалась с потолочных балок, а больные в зале стали оглядываться. Четвертый барин, которого в уезде почитали за последнего бездельника, был на седьмом небе от счастья: впервые в жизни кто-то поблагодарил его от чистого сердца.

Алексею и Стёпе стало так неловко, что они готовы были сквозь землю провалиться, делая вид, будто не знают этого шумного господина.

Пока Николай заходился в хохоте, портьера, ведущая во внутренние покои, резко откинулась, и оттуда выскочила рассерженная горничная. Подбоченясь и капризно надув губки, она выпалила: — Что это за шум? Нешто не знаете, что здесь больница, а не кабак? Екатерина Ивановна из-за вашего гогота в счетах сбилась!

Смех Николая оборвался на полуслове. Алексей и Стёпа, глядя на её грозный вид, едва сдерживали смешки. «Ну и мегера!» — подумал каждый из них.

Николай уставился на девицу. Та была в самом соку — молодая, кровь с молоком. Увидев, что на неё смотрят во все глаза, она вспыхнула: — Чего вылупились?

Однако её взгляд быстро скользнул мимо Кинюши и замер на Алексее. Сердце бедной девушки пустилось вскач. «Пресвятая Богородица! — простонала она про себя. — В первый раз он видит меня, и в каком виде! Раскричалась как базарная торговка… Неужто теперь подумает, что я злая да невоспитанная?»

Это была Глаша — та самая горничная, которую Алексей уже однажды встречал. Она приехала в аптеку вместе со своей хозяйкой, дочерью аптекаря. Обычно Екатерина Ивановна проверяла дела раз в месяц, но после того, как в «Милосердии» затеяли перемены, она заглядывала чаще. Вот и сейчас она только присела за конторку, обмакнула перо в чернильницу и сосредоточилась на цифрах, как снаружи раздался этот «дьявольский» хохот. Перо дрогнуло, и жирная клякса расплылась прямо посреди чистого листа.

Глаша, как верная тень своей госпожи, не могла спустить обидчику такую дерзость. Вскипев, она выскочила из комнаты, полная решимости проучить возмутителя спокойствия.

Но увидев… Его… она вмиг растеряла всю спесь. «Ох, какой позор!» — Глаша закрыла лицо руками и, красная как маков цвет, бросилась обратно за портьеру.

Глядя на это странное бегство, Алексей и Николай обменялись недоуменными взглядами. — Это что за явление было? Уж не больная ли? — полюбопытствовал Кинюша.

— Это Глаша, горничная барышни Морозовой… то есть, тьфу, барышни Екатерины, — улыбнулся Алексей. — Верно, съела что-нибудь не то, обычно она куда смирнее.

— Что⁈ — Николай округлил глаза так, что они стали похожи на чайные блюдца. — Ты хочешь сказать, это служанка той самой Екатерины Ивановны? Хозяйки этой аптеки?

— Кажется, так. А что тебя так смутило?

— Что меня смутило⁈ — Николай заговорил возбужденным шепотом. — Да ты хоть знаешь, Алёша, кто в нашем уезде самый богатый человек?

— Не имею чести знать, — честно признался Алексей.

— Это семья аптекаря Ивана Дементьевича! — Кинюша выпалил это так, будто открывал государственную тайну. — У них в губернии десяток лавок, заводы, земель немеряно, а капиталы — в миллионах исчисляются! В нашем уезде им равных нет.

Он придвинулся ближе: — А знаешь ли ты, кого во всей нашей округе почитают за первую красавицу?

— И этого не знаю, — Алексей покорно подыгрывал другу.

— Да саму Екатерину Ивановну! — Николай аж слюной брызнул. — Это не я выдумал, это сам знаменитый поэт и сердцеед, старик Вертопрахов, сказал! Он в прошлом году мельком увидел её в ложе театра и во всеуслышание объявил: «Богиня!» А Вертопрахов — наш кумир, первый ценитель женской прелести во всем отечестве. Раз он сказал — первая, значит, так оно и есть.

Даже самый серьезный мужчина не устоит перед таким разговором. Алексей не выдержал: — И что же, ты сам-то её видел?

— Видел… — выдохнул Николай. — То есть, половину лица. Заметив разочарование друга, он замахал руками: — Да ты не понимаешь! Увидеть хотя бы пол-лица Екатерины Ивановны — это уже великая удача! Она ведь девица строгих правил, из дома почти не выходит. Если б не тот случай в соборе на Пасху, я бы и глаз её не увидел.

— И что, неужто так хороша? — подал голос даже молчаливый Стёпа.

— Скажу вам по секрету, — Николай мечтательно зажмурился. — После того как я увидел её профиль, я две недели куска в горло взять не мог. На других женщин смотреть тошно было — казались они мне какими-то заурядными, деревенскими…

Алексей покачал головой: — Ну и ну. Две недели не есть из-за мимолетного взгляда? От такой жены, пожалуй, и с голоду помереть недолго.

— Это ты так говоришь, — прошептал Кинюша. — А за её рукой женихи в очередь выстраиваются от нашего уезда до самой Москвы. Знаешь почему?

— Неужто только из-за красоты?

— Красота — само собой, — Николай придвинулся к самому уху Алексея. — Но главное в другом: у Ивана Дементьевича сыновей нет. Екатерина Ивановна — единственная наследница всего этого баснословного состояния.

В этот миг портьера снова качнулась, и Глаша, разрумянившаяся и уже не такая грозная, вновь предстала перед честной компанией.

Николай так и замер, вытянув шею. Едва завидев её, он мигом захлопнул рот, выпрямился и принял вид самого благопристойного и благородного господина, какого только можно вообразить.

Но труды его были напрасны. Глаша, ступая легкой походкой и не глядя по сторонам — сама кротость и смирение, — прошла мимо него прямо к Алексею Морозову. — Так это вы, молодой господин Морозов, — промолвила она.

Алексей поднялся, учтиво поклонившись: — Доброго здравия, Глафира. Вот уж поистине редкая встреча.

— Да, редкая, — кивнула она и мягко спросила: — Как же вы здесь оказались?— Батюшка мой, Николай Павлович, пострадал, — ответил Алексей. — Пришлось вот просить помощи у ваших лекарей.

— Пострадал?.. — Глаша всплеснула руками, и рот её невольно приоткрылся от испуга: — Да как же это снова-то вышло?

— Ничего страшного, оступился малость, — вполголоса успокоил её Алёша.

— Ох, а лицо-то ваше… Да и одежда в клочья! Что же это делается?

Тут только она разглядела Алексея в изорванном сюртуке, с багровым следом на скуле и запекшейся кровью в углу рта — ясно как день, что дело не обошлось без драки. Глаша вмиг позабыла о своем чинном виде, сделала два шага к нему и взволнованно запричитала: — Да вы же ранены! Сильно болит? Живы ли хоть?

Она потянулась было рукой к его лицу, но тут же спохватилась, поняв, как это выглядит со стороны. Отступив на шаг, она густо покраснела и совсем смешалась.

Алексею стало неловко от её смущения, он бодро повел плечами: — Да я в полном здравии, спасибо за заботу, Глафира.

— А ну как внутри что зашибли? — она прикусила губу и, обернувшись к стойке, прикрикнула: — Ваня, живо зови лекаря Матвеича, пускай еще раз господина Морозова осмотрит!

Подручный, выглянув из-за конторки, промямлил:— Да смотрели уже, всё у него в порядке…