Казалось, разум мальчика открылся заново: на любой вопрос у него находился ответ, на любую беду — решение. Успехи сына, похвалы окружающих и даже достаток, начавший прибывать в дом, — всё подтверждало мысли отца о том, сколь незауряден его Алёша.

Старый Морозов понимал: сын его рождён быть «большим человеком». Коли удастся ему пройти через все тернии экзаменов, вписать своё имя в золотые списки и выбиться в чины — за будущее можно не беспокоиться.

Но именно это и тревожило отца. Он боялся, что Алексей, окрылённый лёгкими успехами, возомнит, будто мир лежит у его ног и всё — слава, чины, почет — дастся ему без труда, одной лишь хитростью ума.

Ведь каким бы смышлёным ни был ученик, ему не миновать суровых испытаний на государственном поприще. Там, где тысячи лучших умов страны бьются за место под солнцем, одной смекалки мало. Истинное знание, как говорили древние, «не накопив малых шагов, не пройдёшь и тысячи вёрст; не собрав малых ручьёв, не наполнишь море». Здесь нельзя давать себе слабину, нельзя полагаться на одно лишь природное дарование.

История о «Чудесном Троекурове» — талантливом мальчике, что растерял свой дар из-за праздности и отсутствия учения, — была известна каждому. Тот рассказ, написанный великим мудрецом прошлого, до сих пор служил напоминанием: без тяжкого труда даже самый яркий талант со временем угасает, становясь заурядностью. Поэтому сей рассказ и поныне числится в учебниках как вечное назидание юношеству.

Но глядя на то, как сын в первый же день после школы, даже не притронувшись к обеду, бросился к столу и с головой ушел в работу, старый Морозов понял, что тревоги его были напрасны. «Мальчик-то знает цену делу, — с гордостью подумал он, — куда рассудительней меня в его годы». Каково было бы отцу узнать, что это рвение — плод первого же школьного наказания, бог весть.

Постояв немного, отец принялся негромко давать наставления: — Ведущий штрих задает путь, побочный — следует за ним. Начинай твердо, веди мягко. Одно из другого вытекает — так и рождается живое движение.

Алексей послушно менял нажим, следуя советам отца. А тот продолжал: — Истинное мастерство видно лишь в скорости, но такая власть над пером идет только от сердца. Коли станешь полагаться лишь на глаз да поправлять руку на ходу — быстро не напишешь. Сначала мысль, а уж за ней перо. Пока пишешь одно слово, думай о следующем. И не о форме его думай, а о сути, ибо форма лишь тень смысла… Скорость сама по себе не даст единства руки и помысла, но лишь набрав бег, можно забыть о себе и достичь совершенства.

Алексей перестал следить за каждым завитком, сосредоточившись лишь на том, что последует за ним. И о чудо — письмо пошло быстрее и естественней.

— Пусть скорость станет твоим дыханием, — наставлял отец. — Остановки для чернил или взгляда на текст обрати в едва заметные паузы в самом ритме. Широкий штрих — толкай, округлый — веди. Рука должна быть твердой: гуще чернила — пиши бойчее, жиже — придержи бег. Перекладывай листы бережно, точно нить в иглу продеваешь. Вся сила письма рождается в смене этой скорости. Голос отца звучал всё торжественней; оба они — и учитель, и ученик — целиком ушли в таинство каллиграфии.

Чернила под пером Алексея теперь лились, точно воды великой реки — неудержимо и мощно. В глазах его были лишь строки, в сердце — лишь смысл, а перо само стало живым словом. Скорость и впрямь даровала то самое единство духа и плоти…

Спустились сумерки. Отец зажег светильник и, когда чернильница опустела, принялся молча растирать новую порцию сажи.

В ночной тиши слышался лишь сухой шелест пера. Никто не тревожил их, ничто не нарушало покоя. Алексей, погруженный в мир черного и белого, не чувствовал ни скуки, ни тяжести, лишь странную, воодушевляющую отраду.

Время летело незаметно. Ночь медленно уступала место рассвету. Отец уже трижды менял свечу в лампе, а небо за окном начало светлеть.

С первым криком петуха Алексей вдруг отшвырнул перо и выдохнул: — Умаялся вконец! И тут же, уронив голову на руки, заснул мертвым сном прямо за столом.

У старого Морозова не хватило сил перенести его в постель. Он лишь подставил стул под ноги сына, чтобы тому было удобнее.

Сев на край кровати, старик долго смотрел на спящего Алексея. Сердце его разрывалось от жалости и в то же время полнилось великой гордостью. — Господи, — прошептал он едва слышно, — не буду больше роптать на судьбу. Ты и впрямь ко мне милостив.

Ранним утром в восточном крыле усадьбы Морозовых, в самой глубине рощи, где притаилась школа, уже вовсю разносился нестройный гул голосов.

Николай был единственным, кто и не думал открывать книгу. Он то и дело вставал на цыпочки, с тревогой поглядывая на дверь: «Уж скоро семь, а Алексея всё нет. Неужто не сдюжил, не дописал? Да небось со стыда и носа не кажет — он ведь у нас малый гордый, не стерпит позора».

Только он об этом подумал, как в дверях мелькнула белая тень, и Алексей с шумом рухнул на свое место рядом с ним. Николай уже открыл было рот, чтобы похвалить друга за «чудеса левитации», но осекся: Алексей был весь в поту, дышал тяжело и едва не валился с ног.

— Что ж ты, братец, пораньше не встал? — с легким ехидством шепнул Николай. Ему в новинку было поучать кого-то дисциплине.

Алексей только глаза закатил, хотел было ответить, да тут в дверях показался учитель с лицом суровым, как церковный устав. Алексей мигом выпрямился, даже пот со лба смахнуть не успел.

Наставник подошел к своей кафедре. Тютчев тут же подал знак, и все ученики дружно встали, смиренно склонив головы в приветствии. Учитель обвел класс тяжелым взглядом и сухо бросил: — Садитесь.

Как только все затихли, он добавил: — К допросу.

Первый ученик с правого края покорно поплелся к столу. Всё шло как вчера: сначала повторить пройденное, затем отвечать новое. Бедняга начал заикаться, путать слова и — как и следовало ожидать — не избежал знакомства с линейкой.

Алексей приметил одну хитрость: учитель первые два раза бил от души, с оттяжкой, а потом лишь создавал шум. Хлопало громко, но синяков не оставалось. «Видать, силы бережет, чтоб завтра было чем потчевать», — подумал Алексей, не питая к старику ни капли сочувствия.

После порки наставник милостиво указывал на ошибки, и ученик, получив новое задание, возвращался на место зубрить.

Так тянулась очередь. Алексей заметил, что учитель был весьма непостоянен: одному задавал выучить полсотни строк, другому — едва десяток. «Чистый произвол!» — ворчал про себя Алексей.

Среди всех Тютчев продвинулся дальше всех — он уже одолел «Книгу обрядов». Прочие же всё еще бились над «Четверокнижием», а мелкота и вовсе едва по складам читала. Обычно в таких школах год-другой уходил на один букварь, и только потом мальчиков допускали к серьезным книгам.

Путь к чинам был тернист: нужно было вызубрить десятки тысяч слов, да еще и комментарии к ним знать назубок. Это была основа основ для написания «восьмичленных сочинений» — тех самых витиеватых и пустых трактатов, без которых на государеву службу путь заказан. Кто не мог шпарить по книге, как по писаному, тот о карьере и не мечтал.

Прошло добрых два часа. Из двадцати семи душ проверили двадцать пять. Остались только наши «соратники по несчастью» — Алексей и Николай. Сами они вперед не лезли, ждали приговора.

— Николай, к столу! — наконец провозгласил наставник.

— Слушаюсь, сударь! — Николай подхватил стопку исписанной бумаги и покорно поплелся на экзекуцию.

Учитель принял стопку листов, мельком глянул на корявые, разъехавшиеся буквы, в которых то и дело не хватало то черточки, то точки, и поморщился, тяжко вздохнув: — Одно слово — зря бумагу перевел.

Николай залился краской и, окончательно смутившись, пролепетал: — Сударь, это я на последнем листке так… рука отнялась, мочи не было.

Наставник хмыкнул, переложил листы к самому первому, посмотрел и снова вздохнул: — И тут зря.